Переворачиваю страницу. Ведьма осталась одна, чудовища исчезли. Она смотрит на меня. Через время, через лист бумаги я чувствую ее взгляд и холодею от ужаса. Фрея в моем теле не менее опасна, чем в своем.
-Нравится? - спрашивает ее взгляд. – Ты влезла в мою жизнь, я испорчу твою.
-Прости, - шепчу я, - здесь нет моей вины. Все вышло само собой, ты же знаешь.
Ведьма явно слышит меня. На последней картинке ее лицо уже не перекошено гримасой ярости, взгляд вполне осмысленный и даже, кажется, сочувствующий. Левой рукой она указывает на что-то, находящееся за моей спиной. Правая рука поднята, пальцы растопырены.
Обернувшись, я вижу громадные электронные часы на стене. Растопыренная пятерня может означать только одно. Пять. Чего? Судя по всему, минут. Тех, что остались в моем распоряжении.
И в это мгновенье я слышу звук приближающейся полицейской сирены.
Глава 7.2
Похоже, продавщица все же ухитрилась нажать тревожную кнопку. Но что мне теперь делать?
В полнейшей прострации закрываю книжку. На обложке нарисован уже знакомый символ – птица со сломанным крылом. Машинально прикасаюсь к ней пальцем (на миг мне кажется, будто птица ожила и пытается расправить крылья) и... зажимаю себе рот рукой, чтобы сдержать рвущийся наружу крик.
Черт возьми, я исчезаю! Говорила мне Нира, что ведьмин знак добра не приносит… Ну почему, почему я всегда все делаю себе во вред?
Сначала ноги, потом нижняя часть туловища. Перед тем, как окончательно исчезнуть, я успеваю увидеть трех бравых полицейских, врывающихся в магазин.
Мне показалось, что я просто на мгновенье закрыла глаза. А когда вновь открыла их, обнаружила, что стою на крыльце детского сада в паре кварталов отсюда. По-прежнему в перемазанной вареньем пижаме. Что ж, Фрея, спасибо и на том, что не оставила в магазине. Хороша бы я была, попавшись на месте преступления, да еще и в пижаме. Хотя, в магазине наверняка полно камер. Так что, чую, от большой славы мне не уйти. Короткими перебежками добираюсь до дома. На счастье, прохожих в это время не так много, улицы почти безлюдны.
А возле квартиры меня поджидал еще один сюрприз. Восхитительная банкетка. Явно со свалки. Ее бархатная, когда-то темно-розовая обивка была разодрана в клочья ( неизвестный мне кот долгие годы использовал ее в качестве тренажера), а аромат она издавала такой ядреный, что слезы на глаза наворачивались.
Сначала я решила, что красотищу подсунул кто-то из соседей по площадке, поленившихся выкинуть хлам самостоятельно. Потом испугалась, что это дело рук дворовых алкашей, принявших по причине непогоды стратегическое решение, устроить распивочную на моей лестничной клетке. Надев перчатки, я подняла банкетку, намереваясь оттащить ее к лифту, и обнаружила на полу клочок бумаги.
«Моей королеве» - нацарапал на нем кто-то карандашом.
-Ядрен-батон! – кажется так выражалась моя бабушка в подобных случаях. (Подобных случаев, к слову, в ее жизни было предостаточно. Чего только стоит история с дедушкиной вставной челюстью, застрявшей как-то ночью в палке сырокопченой колбасы, припрятанной рачительной супругой по случаю грядущего юбилея. «Ах, сердешная моя голуба,» - шамкал тогда дед в извинение под аккомпанемент бабушкиного крика и хохота остальных членов семьи).
Что делать? Выкидывать подарок на свалку было неудобно и… страшновато. Я всегда с опаской относилась к людям со странностями. Кто знает, что им еще может прийти в голову?
Зайдя в квартиру, я взяла перчатки, листок бумаги, ручку и скотч.
Немного подумав, написала:
Дорогой Виктор!
Нет, так не годится, еще не так поймет. Зачеркнула «дорогой». Скомкала лист, сходила за чистым.
«Уважаемый Виктор! Чрезвычайно признательна за банкетку, однако мне придется ее Вам вернуть. Принять от Вас столь дорого подарок мне мешает мое воспитание, а также мой парень-мастер спорта по боксу. Надеюсь, мы поняли друг друга. Всего наилучшего!» Полина