Этот молодой человек был очень важным и невероятно гордился тем, что он ученик придворного мага. Правда, я заметила, очень не любил, если ему напоминали, что он молод или что он всё же младший ученик придворного мага. Но в нём иногда прорывался хороший человек, недавний добрый мальчишка, которым он был до того, как ему оказали честь, приняв на службу во дворец. Вот и сейчас его плечи опустились, а в глазах мелькнула жалость.
- Ты уже доложила кому следует? – тихо спросил он.
- Нет. А кому следует?
- Не тревожься, - так же тихо продолжил он. – Я сообщу. Мы проведем с тобой наше последнее занятие и я сообщу кому следует.
- Почему последнее? – мне стало интересно и немного тревожно. Но господин молодой маг задумчиво проговорил:
- Всё узнаешь в своё время…
Ещё несколько часов он рассказывал всякие истории, каждая из которых заканчивалась фразой «Это твой долг!» и многозначител, а ещё - многозначительным взглядом, а потом я вновь побежала к Евангелине.
Кормила её, меняла ей постель, поила отварами, что с кухни мне приносили служанки. Поздно вечером пришла сиделка от придворного целителя и сказала, что проведет ночь у постели умирающей, а я могу идти.
Это слово – умирающая – больно резануло по сердцу. И я испугалась, что наставница его услышит и обернулась поглядеть, спит ли она. Не спала. У меня опять полились слёзы – зачем ей об этом говорить, даже если это так? Однако старушка хоть и была очень слаба, слегка улыбалась, глядя на меня. Она несколько раз опустила веки, а потом я заметила, что она делает слабое движение рукой, будто манит к себе. Я подошла и склонилась.
- Слушай… себя… здесь… - и она дрожащей от слабости рукой коснулась середины моей груди, там, где билось сердце. – Я рада… что ты… есть…
Она опять опустила веки и едва заметно улыбнулась.
- Иди отсюда, девка! – довольно бесцеремонно вытолкала меня за двери сиделка.
Я ушла, и долго ещё плакала в своей одинокой маленькой комнатушке. Об умирающей старушке, о грубой сиделке, о себе, о всех несчастных людях, что умирают или уже умерли…
6.1
На следующий день меня не радовали ни знакомые лица, ни знакомые коридоры, ни то, что я освоилась в королевском замке. Перед службой я заглянула в комнату моей наставницы, но успела увидеть только, что она лежит на постели. Новая сиделка, уже другая, не та, что была вчера вечером, грубо прогнала меня, сказав, что её подопечная отдыхает и посетители ей сейчас ни к чему.
Занималась я работой как-то механически, то и дело смахивала слёзы и старалась не думать. Но не думать не получалось. У нас в приюте тоже умирали, чаще всего от болезней, и не только дети, но и служители. Их хоронили рядом, за высоким каменным забором, который отделял наш приют от кладбища. Иногда мы со священником из сентурии, что находилась по другую сторону от нашего приюта, приходили на могилы совершить обряд памяти. Мы, девочки, часто плакали, вспоминая своих знакомых и друзей. Но вот такой тоски, как сейчас, никогда в моей душе не было.
А может, я что-то предчувствовала?
Потому что перед самым обедом ко мне в коморку заглянул лакей и приказал после обеда ожидать возле едальни – мне назначена аудиенция у короля. Я была настолько потрясена, что не сразу смогла говорить, а когда смогла, спрашивать было не кого, лакей ушёл.
У меня затряслись руки, стали стучать зубы. Я боялась. Нет, я паниковала! Зачем?! Зачем меня – к королю? Даже преступников король не допрашивает лично. Почему же меня – на адиленц… аулиденц… к королю?!
Работать я не могла, проглотить еду не могла, крупная дрожь сотрясало всё моё существо. И к тому моменту, когда за мной пришли, я уже плохо соображала от страха и едва сдерживалась, чтобы не зарыдать в голос. Хорошо, что тётя Аннина что-то поняла и успела влить в меня какого-то отвара за пару мгновений до того, как меня куда-то повели.
Путь я не запомнила. Немного пришла в себя только в приёмной перед кабинетом. Я сидела на стуле, наблюдала за всем как будто со стороны, голова была немного в тумане, но дрожь бить перестала, а спазм рыдания перестал сжимать горло. Это уже хорошо.