- Просто уже забыли, как болят драные уши.
Оба молоденьких господина замерли на мгновенье, затем быстро вскочили, отряхиваясь. Один яростно щурился, глядя на меня. Другой затянул в строну охранника:
- Это всё маленькая дрянь, что зовётся Хранительницей!
- Да, это всё она, ведьма! – горячо поддержал тот, что смотрел на меня.
Они вновь говорили хором, и кто из них кто, уже было не понятно. Да собственно это было неважно. Они шипели одновременно, совершенно одинаково прищурив свои черные как у короля глаза:
- Всё из-за тебя, гадина!
- Я вам ничего не сделала!
- А из-за кого мы подрались? - спросил один.
- А из-за кого у меня синяк, а у него губа разбита? – воскликнул второй.
Первый прошипел, чтобы услышала только я:
- Ещё и про драные уши знаешь?
И я поняла, что вот это про уши ляпнула зря, ой как зря! А то, что они перевернули всё вверх дном, обвиняют меня в том, что я их избила, чего я не смогла бы сделать никогда, это вообще было последней каплей. И я разревелась…
- Ой фу, сопливая!
- Бе, какая гадость!
Одинаковые принцы одинаково гадливо скривились.
- Господа! – сдержанно, но твёрдо сказал седоусый стражник. – Вам следует покинуть хозяйственное помещение. Не пристало вашим высочествам здесь разгуливать!
Оба молоденьких господина отошли к двери и уже оттуда, полыхая гневом, пригрозили:
- Смотри тут! Мы тебя запомнили! Вот только пожалуйся, вот только попробуй!
А первый ещё сделал шаг ко мне и ногой поддел готовую к отправке коробку с носками. Она перевернулась, рассыпая содержимое, а я в отчаянии закрыла рот руками, чтобы не закричать. Они совершенно одинаково нагло и зло ухмыльнулись напоследок и скрылись за дверью.
Сползать по стенке спиной было больно, но это было ничто по сравнению с болью от осознания: почти вся моя сегодняшняя работа погибла. Я горько разрыдалась. За что? За что мне такое? Я хорошая! Я так старалась! Я честно делала свою работу! Я хотела полдня выходного! А теперь? Что теперь будет?! Слёзы опять душили и рвались наружу. Ведь король грозился казнить, если буду плохо стараться, а эти два высочества всё испортили. И я провалилась в бездну, бездну отчаяния и слёз…
Когда я взяла себя в руки, за маленьким окошком начинало темнеть. Что ж, нужно исправлять беду, а помочь себе я могу только сама. Никто за меня этого не сделает. И я принялась вновь раскладывать носки по тринадцати кучам. Понятно, что радости уже не было, и работа не спорилась, как утром.
Как нарочно, нашлась пара дырявых в добавок к тем, что пострадали от сапог принцев. Я бросилась к Суринье, но её уже не было. Я побежала искать её комнату. Ушло немало времени, пока нашла, и ещё немного - пока узнала, что кастелянши нет, она уехала к семье, в город. Когда бессовестные принцы разрушили мои труды, мне казалось, что я в бездне отчаяния. Но это было неправдой. Потому что настоящая бездна была сейчас! Руки опустились, сил двигаться не было. Даже слёз и тех уже не было...
Еле волоча ноги, я вернулась в свою каморку, собрала грязные носки, прихватила и те, что с дырочкой, и поплелась к себе в комнату. Нести грязные в прачечную смысла не было – работа там уже закончена. Но отстирать носки я могу и сама. Вот только как сушить, чтобы они успели высохнуть до утра? Пришлось отжимать в свое единственное полотенце. Как жалко! Оно было такое красивое! Печи протапливались под утро, и была надежда, что хорошо отжатые в пушистую ткань, слегка только влажные носки у теплого печного бока к рассвету высохнут. Едва двигаясь, этот вопрос я всё же решила.
Оставалась одна большая беда – дырявый зелёненький носок. Я вертела его и так, и эдак, мяла, расправляла, глаза закрывала и резко распахивала, но чуда не происходило – дырочка, маленькая, малюсенькая, но отчетливо заметная на ярко-зеленой ткани, оставалась на месте. Выход был один – зашить. И нитку я смогла бы найти среди своего рукоделия, и зашить бы сумела так, что никто не заметил бы. Никто из обычных смертных не заметил бы, но вот король и его отпрыски…