Присела на край холодного каменного ложа, едва прикрытого вонючей соломой, и заплакала. О своей так и не состоявшейся жизни, о мечтах, которых у меня не было и теперь уже не будет, о Лукке, с которой не увиделась ни разу после расставания, и теперь уже не увижусь, о семье, которой у меня никогда не было и уже не будет, о вышитой не до конца птичке, о Суринье и Аннине, что так заботились обо мне, о Евангелине, о которой я так ничего не знала…
Я плакала, вытирала слёзы краешком юбки и снова плакала. В какой-то момент захотелось есть. Видимо, пришло время обеда. Ко мне никто не приходил. Оно и понятно – зачем кормить обречённого на смерть?
Я выбрала пучок соломы почище, подложила под голову и легла. Было твёрдо и холодно, не простудиться бы. Да теперь-то какая разница? Я всхлипнула.
Заснула на удивление быстро. Проснулась опухшая после слёз настолько, что глаза с трудом открылись. И даже умыться было негде. Да и зачем? Ведь правда? Растирание кулачком вместо умывания, дыра в полу вместо туалета, пустое ведро, видимо, вместо рукомойника, пальцы вместо расчёски. Хорошо, что и зеркала нет, а то было бы стыдно за свой внешний вид. Ещё и солома в волосах торчит.
Заняться было совершенно нечем, и я сидела на краешке холодного каменного ложа и вспоминала свою жизнь, день за днём, впечатление за впечатлением, лицо за лицом, событие за событием. Вспоминала, стараясь прожить и снова насладиться каждым мгновением. А о смерти, о том, что после неё, старалась не думать. И о нелепости смерти из-за зашитой крохотной дырочки в зелёном носке старалась не думать. Зачем?
Живот сводило от голода, сильно хотелось пить. Никто не приходил.
Я начала уже вновь дремать, когда в коридоре загрохотали, зазвенели доспехами и ключами стражники, без лишних слов отперли дверь моей клетки и, вновь спутав магией руки, вывели из темницы. На Дворцовой площади стоял помост, а на нём возвышался столб. Я шла к нему сквозь расступившуюся людскую толпу, сопровождаемая стражниками. Люди смотрели на меня кто с сочувствием, кто со злорадством, но все до единого молчали.
Меня втолкнули на помост, привязали к столбу. Уже было не больно, не обидно и как-то даже расхотелось есть и пить. Только глаза отчетливо улавливали происходящее, да и то как-то странно: будто замершими картинками. Внизу, у помоста, как попало навалены поленья. Горько усмехнулась – сожгут как ведьму. По щекам покатились слёзы – позорная, страшная смерть. О люди, как же вы жестоки!
Сбоку от помоста – трибуна, украшенная белой тканью, бантами, цветами. Вотна ней появились мужчины и юноши. Я присмотрелась и поняла – принцы. У всех были отцовские черные глаза. Были совсем взрослые, чуть помладше – знакомые любители лошадей, ещё моложе и знакомые близнецы, потом ещё несколько совсем молоденьких мальчишек. Краем сознания отметила – двенадцать. Жаль, носков не видно. Король появился последним.
У подножия трибуны - длинный стол, за ним мужчины в черной, как у магов, мантиях, на голове – шапочка с квадратным верхом. Всё понятно – судья. Один встал и стал зачитывать что-то длинное, заунывное и неразборчивое. Ничего не было понятно, да я и не прислушивалась. Я хотела последний раз в жизни вдохнуть воздуха, ощутить, как ветер теплеет мои волосы, а по щекам катятся слёзы, вглядеться в голубизну неба и белизну пушистых облаков, услышать пересвист птицы, в последний раз ощутить себя живой!
Судья повысил голос, и стало слышно:
- …признаётся виновной в ведьмовстве, попытке причиненья вреда седьмому принцу через наслание порчи и приговаривается к сожжению!
Я – ведьма? Я наслала порчу? Как? Через носки? И я крикнула:
- Я не ведьма и не умею насылать порчу!
- Ты – ведьма! – яростно выплюнул слова один из одинаковых принцев, рывком вытащил из кармана что-то ярко-желтое и стал размахивать, показывая сначала мне, а затем и толпе. Я неверяще присмотрелась. Носок! В его руке был носок! Жёлтый, отвратительно яркий носок! И он был разодран чуть не на две части.