- Зачем я этому магу? И что мне делать во дворце?
Названная сестра тяжело вздохнула.
- Не знаю, Малышка.
Она всегда называла меня Малышка, так, будто это было моё имя.
- Лу, скажи, почему меня нельзя называть моим настоящим именем – Вильгельмина?
- Ты разве не слышала? – спросила Лукка хмуро. – Это имя королевы.
- Разве нельзя называться также как королева?
Она пожала плечами.
- Мне-то все равно, а вот королеве такое может не понравится.
Я только вздохнула, запрокинула голову, глядя в ясное небо, немного похожее цветом на глаза того странного мага.
- Лукка, как думаешь, меня скоро заберут во дворец?
- А ты хочешь?
Я повернулась посмотреть, почему у моей лучшей в мире Лукки такой голос. Она смотрела на меня исподлобья, хмуря и так хмурые от природы брови. И я снова уткнулась ей в подмышку, разревелась, цепляясь за её темно-серое платье так, будто меня уже отрывают от неё и увозят куда-то очень далеко.
- Нет, я не хочу! Не отдавай меня, Лукка, не отдавай, слышишь?! Я хочу быть с тобой, всегда жить здесь, в приюте, всегда быть рядом с тобой!
- Тшш, тихо, тихо, Малышка. Не плачь! - в её голосе тоже слышался плач.
Когда слёзы и слова кончились, мы ещё долго сидели обнявшись на пыльном камне и молчали. И только когда сторож пошел к колоколу звонить к обеду, Лукка сказала:
- Была бы сильно нужна, забрал бы сразу. А раз не забрал… Может же он забыть про тебя? Может. Да мало ли, что может произойти? Подожди горевать!
Это были правильные слова, они меня успокоили. Почти.
Ещё какое-то время я вздрагивала, заслышав или мужской голос, или скрип приютских ворот, через которые въезжала телега с хлебом и другими припасами. Но скоро теплые однообразные будни успокоили меня, снова сделали незыблемым пошатнувшийся мир. Всё снова было как прежде – приют, Лукка, серые платья, каменные стены, уроки рукоделия, теплые зимние печи, и я до поры забыла про мага, дворец и связанную с этим угрозу.
2.
Рука делает движение за движением, стежок ложится к стежку, картина на полотне оживает. Я давно в нетерпении – ещё пара стежков тут, ещё немного здесь, немного желтого, немного оранжевого, и красота всё ярче сияет и переливается. Я парю в теплом сладком тумане, это восхитительное чувство, которое я обожаю! Всегда бы в нем находится, всегда бы так парить!
Но тут началось!.. Яркий свет рябит, кто-то трогает меня за плечо.
- Малышка!
- Сейчас, сейчас, - бормочу и тороплюсь сделать ещё один стежок. А теперь нужно чуть посветлее, вот, так хорошо, теперь более зелёный. Ах, ну почему так мало иголок? Вынимать ненужную сейчас нить и вдевать ту, позеленее.
- Малышка! Малыш!
- Ну сейчас, ещё чуточку!
Стежок, ещё один, скорее, где-то там снаружи нарастает шум, значит, сейчас придётся вырываться из этого чудесного, волшебного мира, где можно создавать чудеса, где всегда тепло, ярко и солнечно, где не тревожат никакие заботы, и где есть только радость, удовольствие и ласковые ощущения.
- Малышка! Вильгельмина, да очнись же ты!
Моё имя, да ещё вот так произнесенное сквозь зубы, привело меня в себя. Тяжко вздохнув, я подняла глаза от вышивки. Это Жуткая Лукка трясёт меня за плечо, шипит мне в ухо и выразительно косит глазом на середину учебной комнаты. А там…
Высокий господин с совершенно черными, смоляными кудрями, черными же тонкими усиками над верхней губой и очень белыми мягкими руками, все в пене дорогих кружев, рассматривал наши работы.
- Малышка, – прошипела Жуткая Лукка. – Это наш шанс, вспомни!
Я метнула на неё удивлённый взгляд. Шанс? Какой шанс? Лукка шевелила бровями, морщила нос, легонько кивала головой. Я всё никак не могла сообразить, что же она пытается мне рассказать. Так и не успела.
- Покажите-ка, - голос мужчины тоже был таким же мягким как и его руки. Лукка ловким движением повернула свою подставку с пяльцами к господину, чтобы ему было лучше видно, и вежливо присела, склонив голову.