В общей едальне, где мне полагалось питаться, на меня смотрели кто с жалостью, кто с презреньем: оказывается, был такой столовый прибор – вилка, которого я раньше не видела. И конечно, когда попыталась им есть, получился цирк. Все смеялись, а я плакала, - в приюте были только деревянные ложки, и пользоваться вилкой меня никто не учил.
Кроме того, нужно было запоминать имена всех служанок, лакеев, горничных, кухарок и поварят, хорошо бы – конюхов, садовников и стражников. Всё путалось у меня в голове, и я боялась обидеть кого-то, неправильно назвав имя.
Но среди служащих замка были и вообще ужасные люди. Вот главная кухарка, к примеру. Та самая женщина, что кормила меня в самый первый вечер на кухне. Эта женщина, как только меня видела, щурила левый глаз до узенькой щелочки, а над правым так высоко вздергивала бровь, что всё лицо перекашивалось как у рычащей собаки. Из-за этого, а ещё из-за рук, упёртых в бока или сложенных на могучей груди, казалось, что хозяйка кухни сейчас выгонит меня, да ещё тумаков надаёт в догонку. Аппетит мой и так не привычный к разнообразию и изобилию еды, и вовсе терялся.
Всё было плохо. Но даже это всё было ещё не всё! В комнате, где я только ночевала, мне тоже было страшно. Я привыкла к общей спальне, что вмещала всех девочек приюта. Там было слышно, как тоненько попискивает во сне Велька, как натужно сопит Армина, как бормочут даже во сне наши вечные болтушки Велинка, Риттика и Ольгуца, как поскрипывают старые деревянные кровати, когда кто-нибудь переворачивается. Я настолько привыкла быть среди людей, и днем, и ночью, и на прогулке, и сантурии [сантурия – святое место, храм] и в бане, и даже в уборной, что в самое темное время, ночью, в этой хоть и маленькой комнате, мне было страшно и одиноко. Кроме того, я боялась проспать…
Но самый сильный ужас в меня вселяло другое – я не знала, чего от меня хотят, а то, что многого ждут, было понятно как ясный день. А вдруг захотят чего-то мерзкого, такого гадкого, чего я себе и представить не могу? От этого страх становился только сильнее, порой перерастая в панику.
Прошла пара недель в неизвестности и страхе. Я стала лучше разбираться, что делает старушка, которой полагалось помогать. Вот только она сдавала на глазах: всё чаще заговаривалась и всё чаще замирала с безучастным видом над работой. В такие моменты я какое-то время молча сидела рядом, ожидая, что старушка очнется, а затем, опасаясь, что пожилую женщину накажут за не выполненную работу, начинала разбирать вещи.
И это было странной работой. Перед нами со старушкой в огромных коробах высились кучи носков. Мужских носков разных цветов и оттенков, фактур и качества, материалов и размеров. В одном коробе были носки темные: темно-синие, темно-зеленые, фиолетовые, коричневые и бордовые, в другом посветлее: красные, серые, лазурные, бирюзовые, оранжевые, ещё в одном вовсе белые, желтые или бежевые. И только разбирая эти носки по парам, я начинала понимать, что неспроста старушка что-то такое бормотала про пяточки-носочки, парные вещицы и тому подобное.
У меня получалось плохо. Я часто неправильно собирала пары. То по размеру не совпадали, то по оттенку, то разные были носочки, то пяточки… Но я спешила, стараясь сделать как можно больше работы, чтобы, когда старушка ненадолго придёт в себя, успела бы исправить мои ошибки.
Она, очнувшись, пересматривала мою работу, радостно кивала, невнятно что-то бормоча, когда пара была собрана удачно, качала головой - если неудачно, исправляла пары, пытаясь кое-как объяснить мне почему и где я ошиблась. При этом с любовью смотрела на меня, гладила по голове, улыбалась. И все прикладывала свою слабую сморщенную ладошку к моей груди, что-то с трудом проговаривая непослушным уже языком.
5.1
В то утро я шла по коридорам королевского замка, приветствовала знакомых и с радостью понимала – всё не так страшно, как было поначалу. Я уже знаю эти ходы и не заблужусь, люди, что попадались навстречу, – знакомы, я знаю их имена и что они делают в замке. Я привыкла к роскоши вокруг и она теперь уже не так сильно меня смущает. И это всё - радость! И в едальне сегодня я справилась с вилкой, да так, что ожидающие обычной потехи насмешники, не нашли над чем посмеяться. Может нос я им не утёрла, я не Лукка, но... При воспоминании о названной сестре из груди вырвался прерывистый вздох. Не слёзы, и хорошо.