Эврика. Связь была не в содержании, а в образе. В метафоре. Квантовая физика и миф говорили об одном — о природе времени и света, — но разными языками.
Она приставила открытые книги друг к другу на полке, чтобы их корешки соприкасались. Затем вставила ключ и повернула. На этот раз раздался не щелчок, а мягкий, поющий звук, словно кто-то тронул хрустальный бокал. Две стрелки на небольшом побочном циферблате главного механизма, которые она раньше не замечала, встретились и образовали идеальную прямую линию.
Амели от изумления села на пол. Она только что настроила резонанс между наукой и поэзией. Это было безумно. И прекрасно.
Ее размышления прервал настойчивый стук в дверь. На пороге стоял Барнаби Когс с большой корзиной, накрытой полотенцем.
— Мисс Амели! Добрый день! — его голос гремел под сводами магазина. — Супруга моя, Марта, напекла кренделей. Говорит, худющая вы, как спичка, надо подкормить новенькую соседку. — Он поставил корзину на прилавок. Из-под полотенца потянулся умопомрачительный аромат свежей выпечки с корицей и мускатным орехом.
— О, мистер Когс… Барнаби… Это слишком любезно, — растерялась Амели.
— Да бросьте! — махнул он рукой. — Мы тут все свои. К тому же, Марта любит, когда ее стряпню ценят. Она у меня булочных дел мастер, я лишь с сосисками управляюсь. — Он окинул взглядом магазин. — Ну как вам тут живется? Не пугает вас весь этот тикающий зверинец?
— Привыкаю, — улыбнулась Амели. — Иногда даже кажется, что он со мной разговаривает.
— Старик Пенумбра тоже так говорил, — задумчиво произнес Барнаби. — Сидит как-то раз у меня, сосиску уплетает, и говорит: «Барнаби, а ведь мир сегодня звучит на пол-тона ниже, грустно у него что-то». А на следующий день король-то наш указ издал о новых налогах. Вот тебе и раз. — Он многозначительно поднял палец. — Вы держите ухо востро, мисс Амели. Эта лавка знает больше, чем кажется.
Он ушел, оставив ее с корзиной душистых кренделей и с новыми мыслями. Дядя чувствовал настроение мира через свой механизм? Это было уже чересчур.
Она уже собиралась углубиться в изучение следующей пары книг, как в дверь снова постучали. На этот раз осторожно.
На пороге стояла пожилая женщина в темном, идеально выглаженном платье и с безупречной осанкой. В руках она держала небольшую метелку из павлиньих перьев.
— Добрый день, — сказала она мягким, но четким голосом. — Я Элоиза. Я присматривала за домом покойного мастера Пенумбры. Чистила пыль, проветривала. Он просил меня об этом. Я видела, вы заселились. Решила представиться и предложить свои услуги. Если, конечно, они еще нужны.
Амели смотрела на нее, пораженная. Вот кто поддерживал здесь порядок!
— О, конечно! Очень нужны! — воскликнула она. — Я боялась, что никогда не справлюсь с этой пылью.
Элоиза вошла, и ее взгляд, острый и внимательный, скользнул по полкам.
— Пыль — это не просто грязь, мисс Стоклауд. Это память мира. Ее не нужно уничтожать. Ей нужно управлять. — Она провела метелочкой по одной из полок, и пыль послушно собралась в аккуратную кучку, которую она смахнула в специальный кармашек своего передника. — Мастер Пенумбра учил: пыль оседает на знаниях, которые уснули. Если ее слишком много — идея задыхается. Если ее нет совсем — идея забывает свою связь с материей. Нужен баланс.
Амели слушала, открыв рот. Даже уборка здесь была философией.
— Он… он много вам рассказывал о магазине? — робко спросила она.
Элоиза покачала головой, и в ее глазах мелькнула тень печали.
— Нет. Он был человеком закрытым. Но он был добр ко мне. Говорил, что мое дело — такое же важное, как и его. Что я помогаю идеям дышать. — Она повернулась к Амели. — Если вы позволите, я буду приходить раз в неделю. Как раньше.
— Я буду очень благодарна, мисс Элоиза.
— Просто Элоиза, — поправила она ее и, кивнув, удалилась так же бесшумно, как и появилась, оставив после себя ощущение невероятного достоинства и чистоты.
Амели осталась одна, но чувство одиночества исчезло без следа. У нее теперь был щедрый сосед-мясник и мудрая уборщица-философ. И корзина с кренделями.
Она отломила кусочек еще теплой выпечки. Он таял во рту. Она смотрела на сложные механизмы, на бесконечные книги, на свою новую жизнь, которая оказалась гораздо страннее и гораздо богаче, чем она могла представить.
Она была не просто хранителем механизма. Она становилась частью маленького сообщества на улице Тик-так. Частью его ритма, его запахов (сосисок и корицы), его странностей.