Магазин не просто слушал. Он аккомпанировал.
— Видите? — прошептал Лео. — Он любит музыку!
Амели прислонилась к дверному косяку, наблюдая за этой сценой. Суровый профессор Ланселот, говорящая о «чувствительности»… Изысканная Камилла, играющая на хрустальной арфе для механического сердца магазина… И восторженный мальчишка, связывающий их всех воедино.
Ее мир, который когда-то ограничивался чертежами и формулами, раздвигался с невероятной скоростью. Он включал в себя теперь и жесткую логику стали, и нежную эфемерность звука, и сложную гармонию ароматов.
Камилла закончила играть. Последняя нота замерла в воздухе, и «Пенумбра», словно вздохнув с сожалением, постепенно вернулся к своему обычному, ровному тиканью.
— Спасибо, — тихо сказала Амели. — Это было прекрасно.
— Это был дуэт, — улыбнулась Камилла. — Ваш магазин — прекрасный партнер. Он обладает своим собственным, очень сложным звучанием.
В тот вечер Амели долго сидела в своем кресле, не читая. Она просто слушала. Слушала тиканье, в котором теперь ей чудились отголоски музыки. Она думала о том, что ее дядя, наверное, был не просто инженером. Он был художником. Композитором, писавшим музыку для гигантского, невидимого оркестра идей.
И она, его наследница, должна была научиться не просто настраивать инструменты, но и слышать всю симфонию в целом. Это был новый вызов. И она с нетерпением ждала его.
Глава 5. Семейная реликвия и непрошеный гость
Однажды утром Амели получила долгожданную посылку из дома. Посыльный, запыхавшийся от тяжести ящика, сгрузил его прямо на порог «Пенумбры» под любопытным взглядом механического сокола.
Сердце Амели забилось чаще. Она с нетерпением вскрыла ящик. Сверху лежало письмо от матери, аккуратно написанное на листе в клеточку, пахнущее домашним печеньем и тоской.
«Дорогая наша Амели!.. Мы очень скучаем, но рады, что ты обживаешься на новом месте. Отец передает, чтобы ты не забывала смазывать механизмы только качественным маслом и никогда не экономила на инструментах… Мы посылаем тебе кое-что из твоих вещей и кое-что от нас. Береги себя, наша умничка…»
Под слоем стружки и старой газеты Амели нашла свои институтские тетради с чертежами, любимый теплый плед, баночку малинового варенья и… небольшой, потрепанный деревянный ящик с инициалами ее отца — «О.С.».
Она с трепетом открыла его. Внутри, на бархатном ложе, лежал набор отцовских инструментов. Не тех грубых, что были для повседневной работы, а его «парадных», ювелирных инструментов: крошечные отверточки, полированные плоскогубцы с тонкими губками, набор шаберов*. Те, которыми он чинил мамин музыкальный ящик и самые сложные механизмы. На дне лежала записка его твердым, угловатым почерком:
«Для тонкой работы. Горжусь тобой. Отец.»
Амели прижала набор к груди, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. Это было больше, чем просто инструменты. Это было признание. Передача эстафеты. Он доверял ей самое ценное, что у него было.
Вспышка памяти: Ей четырнадцать лет. Она тайком пробует починить сложный хронометр, который принес клиент отцу. Она не справляется, ломает тонкую пружину. Отец не ругает ее. Он молча садится рядом, достает этот самый набор и показывает, как надо было действовать. «Главное — не сила, Ами. Главное — понять сердце механизма. Почувствовать его. Тогда и руки сделают все правильно».
Теперь, с этим набором в руках, она чувствовала его поддержку здесь, в самом сердце Лестрауда.
Она только собралась попробовать настроить с помощью новых инструментов хрупкий механизм одного из указателей, как тиканье «Пенумбры» внезапно изменилось. Оно стало настороженным, прерывистым. Стрелка на главном циферблате дрогнула и качнулась в сторону «Нейтрально».
Дверь магазина распахнулась с таким грохотом, что с верхней полки слетела стопка бумаг.
На пороге стоял он. Теодор. Ее однокурсник по институту. Тот самый, что насмехался над ней на балу. Он был так же красив, самоуверен и одет с той небрежной элегантностью, которая дается только тем, кто никогда не знал нужды.
— Ну надо же, Стоклауд! И правда, книжная лавка! — провозгласил он, окидывая помещение снисходительным взглядом. — Я слышал слухи, но не верил. Бросила высокое искусство механики ради пыльных фолиантов? Наш вундеркинд?