Решение пришло само собой. Не бороться, а уравновесить. Она уговорила перепуганную библиотекаршу выделить отдельный стеллаж для «бунтарской поэзии», окружив его томами по классической философии, истории искусств и… юмористическими романами. Создать буфер, как она сделала это с временно́й аномалией.
Через день библиотекарь позвонила в колокольчик у входа в «Пенумбру» (телеграфный аппарат Амели так и не починила).
— Мисс Стоклауд, это чудо! — восторженно говорила она. — Книги лежат смирно! И тишина какая-то… умиротворенная!
Амели улыбнулась. Она победила «призрака» не экзорцизмом, а расстановкой мебели. Идеи подчинялись тем же законам, что и люди — им нужно личное пространство и хорошие соседи.
Слухи о «книжной ведьме с улицы Тик-так» поползли по городу. К ней стали обращаться не только официальные лица, но и простые горожане с странными проблемами.
Пришел владелец часовой мастерской, жаловавшийся, что все часы в его витрине разом начали отставать ровно на час. Амели, проверив место резонансным сканером, обнаружила под магазином забытый conduit старого телеграфа, который создавал помехи. Она не чинила его — она нашла в «Пенумбре» книгу по истории коммуникаций и положила ее под прилавок часовщика. Помехи, наложившись на исторический артефакт, превратились в безобидный фон. Часы пошли точно.
Прибежала перепуганная молодая мать — ее ребенок не мог уснуть, твердя, что «ангелы в углу шепчут страшные цифры». Амели пришла в их дом, нашла в детской старый, сломанный арифмометр, который отец ребенка когда-то принес с работы. Его заклинившие шестеренки излучали едва уловимый, но навязчивый ритм, который детский мозг интерпретировал как «шепот». Она забрала арифмометр, починила его и отдала Барнаби, который был в восторге от древней диковинки. Ребенок стал спать спокойно.
Ее жизнь превратилась в череду странных, порой абсурдных, но всегда fascinating квестов. Она была детективом от мира идей, шерифом в городе диссонансов.
Как-то раз, возвращаясь с очередного вызова (на этот раз пришлось усмирять свадебный переполох в ресторане, где из-за слишком страстных речей жениха и невесты начали самопроизвольно открываться бутылки с шампанским), она застала у своей двери неожиданного гостя.
На пороге, подметая снег с ботинок, стоял Теодор. Его надменность куда-то испарилась, сменясь неловкой неуверенностью.
— Стоклауд, — начал он, не поднимая глаз. — Я… слышал. Про библиотеку. И про часы. И про… ангелов с цифрами.
— И? — спросила Амели, сохраняя холодность.
— И я хочу извиниться, — он выдохнул. — Я вел себя как последний сноб. Я… я не понимал. Я думал, что механика — это только шестеренки и пар. А то, чем ты занимаешься… Это что-то другое. Невероятное.
Амели молчала, давая ему выговориться.
— В Гильдии… все говорят только о эффективности, о мощности, о прибыли, — он продолжал, сгорбившись. — А тут ты… чинишь мир. Буквально. Я… я хотел бы понять. Если, конечно, ты не против.
Она смотрела на него — на этого красивого, самоуверенного мальчика, который вдруг осознал, что мир сложнее, чем ему казалось. И ее обида начала таять.
— Понимание стоит дорого, — сказала она наконец. — Две сосиски в тесте от Барнаби. И ты мне поможешь разобрать ящик с старыми картами в подвале.
Теодор улыбнулся — впервые искренне и без тени насмешки.
— Справедливо.
Она впустила его. И пока они ели сосиски, а потом спускались в пыльный подвал, Амели рассказывала. О резонансе, о балансе, о том, как идеи могут лечить или калечить реальность. Теодор слушал, зачарованный, задавая вопросы, которые показывали, что его ум, хоть и ограниченный, был острым и цепким.
Он не стал ее другом в одночасье. Но он перестал быть врагом. Он стал… учеником. Пусть неловким и пока еще непонимающим, но искренним.
Проводив его, Амели подошла к портрету дяди.
— Ну что, — сказала она. — Теперь у меня и ученик появился. Доволен? Наследство растет.
Тиканье «Пенумбры» стало на мгновение чуть насмешливым, словно он отвечал: «Посмотрим, на что он годится».
Амели вздохнула. Ее жизнь стала еще сложнее, еще страннее и еще насыщеннее. Она была советником, детективом, миротворцем и теперь еще и наставницей.