Один из лучей уперся прямиком в их улицу. Но на этот раз «Пенумбра» был готов. Его рассеянная система защиты сработала. Желтый луч, наткнувшись на «туман» из мелких резонансов, распался, не причинив вреда. Их квартал оставался островком стабильности в бушующем море хаоса.
Но другие районы страдали. Амели видела это на карте. Она чувствовала отголоски паники и страха, долетавшие через резонансное поле. Она должна была помочь. Но как? Она не могла одновременно гасить десятки вспышек.
И тут она вспомнила. Союзники. Она была не одна.
Она схватила свой «советницкий» жетон и помчалась по улице к лавке Барнаби. Он как раз запирал ставни.
— Барнаби! Мне нужна твоя помощь и помощь всех, кого сможешь собрать!
— Что случилось?
— Холлоуэй устроил диверсии по всему городу! Многие пострадают! — ее голос дрожал от волнения. — Но мы можем помочь. Точечно.
Она объяснила ему суть. Она не могла остановить все атаки, но могла дать людям инструмент для борьбы. Простой, как азбука.
— Нужно, чтобы люди… пели. Или читали вслух. Стихи, молитвы, детские считалки — неважно. Главное — ритм. Четкий, ясный ритм. Он стабилизирует малые поля. Как я сделала тогда с азбукой.
Барнаби смотрел на нее с серьезным лицом, потом кивнул.
— Понял. Будильник для всего квартала.
Он не задавал лишних вопросов. Он взял свой огромный рыночный колокол и вышел на середину улицы. И начал звонить. Не в панику, а ровно, размеренно, отбивая простой, понятный ритм.
Окна в домах стали открываться. Появились испуганные лица.
— Слушайте все! — заревел Барнаби, заглушая гул города. — У кого есть дети — читайте им сказки! У кого есть соседи — пойте вместе песни! Кто один — вспомните таблицу умножения! Главное — делать это вслух! Четко! Помогаем городу выстоять!
Люди смотрели на него как на сумасшедшего. Но потом… потом включилась Элоиза. Она вышла на балкон своего дома и громким, четким голосом начала читать древние эпические поэмы. Ее голос, полный достоинства и силы, разносился по улице.
К ней присоединилась Камилла, распахнув окно своей мастерской и заведя старомодный граммофон с записью оперной арии.
Лео выскочил на улицу и начал громко скандировать стишок про паровозик.
И пошло-поехало. Кто-то запел народную песню, кто-то читал молитву, кто-то просто громко и ритмично стучал молотком по наковальне. Улица Тик-так превратилась в гигантский, импровизированный оркестр, игравший симфонию порядка и ясности.
Амели, стоя в дверях «Пенумбры», следила за картой. И видела, как их улица, их островок, начинал излучать мощный, стабильный золотой свет. И этот свет, как круги на воде, расходился по городу, гася желтые лучи хаоса один за другим. Они не могли покрыть весь город. Но они задали тон. Они показали пример.
Где-то в другом конце Лестрауда кто-то, услышав отголоски их «пения», возможно, тоже начал напевать. И цепная реакция гармонии пошла дальше.
Через полчаса атака прекратилась. Городской гул вернулся к норме. Наступила тишина, на этот раз благодарная и усталая.
Люди на улице Тик-так переглядывались, улыбаясь друг другу с неловкой гордостью. Они сделали это. Вместе.
В этот момент по улице проехал скромный автохомут. Из окна высунулась рука и бросила к ногам Амели сверток. Теодор, стоявший рядом, поднял его.
Внутри была газета «Глиммерфилдский вестник» — главное издание научной общественности. И в ней была помечена статья. Статья за подписью профессора Амалии Ланселот.
Заголовок гласил: «Наука и этика: где проходит грань?». В статье, полной язвительного сарказма и железной логики, разбирались «опасные амбиции отдельных деятелей, готовых ради личной славы ставить под удар стабильность метафизических основ города». Имя Холлоуэя не называлось, но любой, кто был в курсе, понимал, о ком речь. Ланселот призывала к открытой дискуссии и строгому аудиту всех масштабных проектов, влияющих на «идеосферу Антариона».
Амели прижала газету к груди. Ответ пришел. И это был не просто совет. Это был выстрел в пользу ее стороны. Профессор не просто поверила ей. Она вступила в бой.
Теодор свистнул, прочитав статью.
— Вот это да… Старая Ланселот еще может поставить на место любого выскочку. Холлоуэю теперь не до нас. Ему придется отбиваться от научного сообщества.