Торн подошел ближе, его усталость мгновенно испарилась, сменившись ледяной концентрацией. Он вглядывался в данные, сравнивая временные метки, графики мозговой активности и квантовых состояний процессора. Данные были неопровержимы. В моменты, когда Мила достигала того неуловимого состояния «внутреннего знания», когда ее мышление становилось нелинейным, интуитивным, почти сновидческим, «Анубис» демонстрировал квантовый скачок. Он не просто решал задачу быстрее – он решал ее иным путем, путем, который их алгоритмы не могли даже смоделировать, путем, который казался… естественным.
«Боже правый…» – прошептал Торн, не в силах оторвать взгляда от экрана. Его рука непроизвольно потянулась к изображению энцефалограммы Милы, застыв в воздухе. – «Мы… мы потратили десятилетия, миллиарды, тонны сверхпроводников и жидкого гелия,… чтобы построить машину, которая лишь жалко имитирует…» – он медленно повернулся, его глаза, широко раскрытые, уставились на Милу, а затем на ее голову, скрытую под сеткой электродов, – «… процесс, который уже происходит здесь». Он с силой ткнул указательным пальцем себе в висок. – «Мозг… Мила, наш мозг… он и есть квантовый компьютер! На порядки, на порядки более сложный, мощный и… элегантный, чем все, что мы можем создать!»
Тишина, наступившая после его слов, была гулкой, почти физически ощутимой. Даже вечный гул систем охлаждения казался приглушенным. Идея витала в научном сообществе десятилетиями – гипотеза квантовой природы сознания, но всегда на уровне спекуляций, философии. Теперь же она обрела пугающую, осязаемую реальность в виде двух синхронизированных графиков на экране.
«Но почему…» – начала Мила, ее голос дрожал от волнения, – «… почему мы этого не используем? Почему мы заперты в этих… жалких 10%? Почему это похоже на…» – она искала аналогию, – «… на суперкомпьютер, работающий в режиме калькулятора? Как будто стоит… блокировка? Программное ограничение?»
Слово «блокировка» повисло в воздухе, тяжелое и зловещее. Торн медленно кивнул, его ум уже мчался вперед, по новому пути.
«Блокировка…» – повторил он. – «Да. Именно так это и выглядит. Не фундаментальное ограничение, а… искусственно наложенный барьер. Как родительский контроль на мощном игровом ПК ребенка». Он подошел к главной консоли, его пальцы забегали по клавиатуре. – «Если мозг – квантовый компьютер, то его «прошивка», его базовый код…»
«ДНК», – закончила мысль Мила, ее глаза загорелись. – «Геном. Там должен быть ответ. Там должен быть… код этой блокировки. Или ключ к ее снятию».
Решение было принято мгновенно, без лишних слов. «Проект Хепри» кардинально сменил вектор. «Анубис» был временно отодвинут в тень. Теперь его огромные вычислительные мощности были перенаправлены на самую амбициозную задачу из возможных: расшифровку человеческого генома не с точки зрения белков и наследственных болезней, а как программного кода сложнейшего квантового биокомпьютера. Они искали аномалию, артефакт, скрытую инструкцию, ограничивающую потенциал.
Годы спустя. Лаборатория «Хепри» изменилась. Стены были увешаны гигантскими голографическими проекциями спиралей ДНК, помеченных миллиардами цветных маркеров. «Анубис» работал на пределе, сравнивая геномы тысяч людей, ища консервативные, неизменные участки в так называемой «мусорной» ДНК – тех областях, которые не кодировали белки, но могли выполнять регуляторные функции.
Мила и Торн, теперь уже равные партнеры в этом безумном поиске, стояли перед главным экраном. На нем выделился небольшой, невероятно сложный участок последовательности. Он присутствовал у всех без исключения изученных людей. И он выглядел… неестественно. Его структура не подчинялась статистическим законам эволюционных изменений. Он был слишком… оптимизированным. Слишком похожим на криптографический шифр или… на машинный код.
«Палеогенетика подтверждает», – голос Торна был глух от изумления. Он указал на датировку рядом с выделенным сегментом. – «Этот код… он был внедрен. Один раз. Примерно…» – он сделал паузу, глотая ком в горле, – «… 100 000 лет назад. И с тех пор передается неизменным. Как вирус. Как… программа».