Желание возникло неумолимо, вытесняя все остальное. Не просто увидеть. Почувствовать. Вернуться туда. В тот вечер. Ощутить это счастье, пусть даже как призрак. Она сосредоточилась с предельной силой, какой еще не использовала. Не на координатах. На ощущениях. Запах свежескошенной травы в их саду. Звук маминого голоса, зовущего к ужину. Тепло шерсти собаки под ладонью. Год до аварии. Конкретный вечер – теплый, тихий, незабываемый. Она пожелала быть там, раствориться в той реальности.
Скольжение во времени на этот раз было более глубоким, как погружение в теплую, густую воду. Мир вокруг пляжа расплылся, потускнел и исчез. Новые образы возникли из тумана памяти, обретая плоть и цвет.
Воздух в саду был теплым и густым, напоенным ароматом сирени, только что скошенной травы и сладковатым дымком откуда-то издалека. Сумерки мягко обволакивали знакомый мир. Мила стояла в тени старой яблони, ее кора шершавая под кончиками пальцев, которых она неосознанно коснулась. Каждый лист, каждый цветок сирени, каждый звук был гиперреалистичным, невероятно острым после стерильности лаборатории и хаоса новых чувств. Она дышала этим миром. Но дышала призрак.
Через окно кухни она видела свою мать, Элен. Не голограмму, не воспоминание, а ее. Настоящую. Волосы, собранные в небрежный узел, выбившиеся пряди на влажном от пара лбу. Запах тушеной говядины с лавровым листом и луком, смешанный с ванилью от пекущегося яблочного пирога, ударил в ноздри, вызвав спазм в горле. Элен помешивала что-то в большой кастрюле, ее губы шевелились – она напевала старую колыбельную, которую пела Миле в детстве. Каждое движение было до боли знакомым: как она поправляла очки, как прищуривалась, проверяя готовность, как нежно провела рукой по горшку с геранью на подоконнике.
На веранде, в плетеном кресле, застывшем в вечном скрипе, сидел отец, Маркус. Газета "Глобус" была развернута на спортивном разделе. Он потягивал из кружки темное пиво – Мила даже вспомнила его марку, "Старый Мельник". Его крупная рука с растопыренными пальцами лежала на коленке, большой палец ритмично постукивал. Он крякнул, перевернул страницу – знакомый шелест бумаги. Его профиль – сильный подбородок, орлиный нос, седеющие виски – был высечен в памяти Милы как монумент. Он был здесь. Живой. Дышащий. Она слышала его глубокое, размеренное дыхание.
И тогда она увидела себя. Шестнадцатилетнюю Милу. Сидела на верхней ступеньке крыльца, прислонившись к косяку двери. На ней были потертые джинсы и просторная серая футболка с выцветшим принтом какой-то рок-группы. Ноги босые. На коленях лежала огромная голова Дейка, их старого ньюфаундленда. Шерсть Дейка была густой, чуть волнистой, цвета мокрого асфальта. Юная Мила одной рукой рассеянно листала книгу (Мила-наблюдатель узнала обложку – "Гарри Поттер и Кубок Огня"), а другой – медленно, ритмично гладила Дейка по голове, за ушами, где он любил больше всего. Пес блаженно зажмурился, его тяжелый бок равномерно поднимался и опускался, из полуоткрытой пасти капала слюна на джинсы девушки. Время от времени он глубоко вздыхал, всем телом, и тыкался холодным мокрым носом ей в ладонь, требуя продолжения.
Сердце Милы-наблюдателя сжалось так сильно, что она схватилась за грудь, едва не вскрикнув. Боль была физической, разрывающей. Это было не просто воспоминание. Это была утрата, сделанная осязаемой. Она видела свою мать, отца, собаку, себя – счастливых, цельных, не знающих, что через год их мир рухнет в кровавом месиве металла на шоссе. Дейк умрет первым, в агонии, на заднем сиденье. Мать – в реанимации через три дня. Отец – через неделю от внутренних кровоизлияний. А она, Мила, выживет с переломами и шрамами на душе, которые никогда не затянутся.
Слезы хлынули ручьем, горячие и соленые. Она не пыталась их сдержать. Она стояла в тени, дрожа всем телом, впитывая каждую деталь этого вечера: смешок Элен на кухне над чем-то, стук ложки о кастрюлю, хрипловатый кашель Маркуса, скрип кресла, когда он переложил ногу на ногу, тихое ворчание Дейка во сне, шелест страниц в руках юной Милы. Запахи, звуки, ощущение тепла уходящего дня – все слилось в один пронзительный аккорд счастья, который был теперь лишь эхом в ее личной пустоте. Она сделала шаг вперед, к крыльцу. Ее рука дрогнула, потянувшись к шерсти Дейка. Она чувствовала его тепло, его запах пса и влажной шерсти на расстоянии. Но коснуться… Страх парализовал. Страх, что ее прикосновение – прикосновение существа из другого времени, с разблокированной ДНК, – вызовет рябь в реальности. Что Дейк взвизгнет, что юная Мила почувствует холод, что нить этого идеального вечера порвется, и последует цепь непредсказуемых катастроф. Рука опустилась. Она могла лишь смотреть. И плакать.