Тут и она, на шум. Сразу же всё поняла:
— Я ж тебя, шибеник, предупреждала!
Сзади ещё затрещина:
— Пош-шёл в угол!
Дед бы конечно двумя руками за то, чтоб отходить меня, как в добрые времена, хворостиной. Но с возвращением мамки экзекуции в прошлом. Теперь меня по науке воспитывает она. Купила плёнку для фильмоскопа, где на примерах показано: как правильно — как неправильно есть, садиться в автобус и уважать старших.
Иду под перекрёстными взглядами. Не больно, обидно просто. Хотел же, как лучше…
Стоял я недолго, от силы минут двадцать. Протиснулся в щель между комодом и стенкой и опустил свой небитый зад на запятки. Стёкла на окнах тройка, можно представить по голосам, кто сейчас где, и чем занят. Услышу: «Как он там, не придуривается?» — я корпус во фрунт и мордой в извёстку.
Потом обо мне начали забывать. «Гляделки» становились всё реже, и я уже сам выравнивал тело, чтоб не клевать носом. Дед от души плескался под рукомойником, бабушка в лицах рассказывала, как я её подбивал подпоить подыхающего пса. Сместила акценты:
все вспомнили о Мухтаре, как о весомой и главной причине моего косяка.
— От горе! — запричитала мамка. Под воздействием сильных чувств, она иногда срывалась на просторечье.
Дальнейшее отозвалось невнятными возгласами уже где-то там.
Подмывало меня сползать из угла на разведку, хоть по косвенным признакам угадать, как там мой пациент. Не стал рисковать. Если то была чумка, будет жить, никуда не денется. Если нет — значит, яму копали не зря. Жизнь это чреда потерь.
А бабушка молодец, выручила меня. Теперь мамка знает, что я наливал не себе и не без спросу. Так что главное обвинение прочь. Но самоволие после её «ныззя» всё равно наказуемо. Поэтому я до сих пор в углу.
Наконец, хлопнула дверь. Елена Акимовна загремела посудой. Дед закряхтел на койке, переодевает штаны. Беседуют вполголоса старики, а обо мне принципиально не говорят. Будто нет такого в натуре, и не было никогда. Это тоже часть наказания. Как оно всё предсказуемо! И вообще, скоро ужин, пора бы меня амнистировать, коленки до мозолей натёр, а мамки всё нет и нет!
Но вот… мимолётная тень застила свет за спиной. И это не она — бабушка. Покопалась в нижнем ящике «шихфоньера», убрала в специальный мешочек лампочку и заштопанные ею носки. Сказала через плечо:
— Пьёть Мухтар. А ты всё одно покайся, скажи, что не будешь неслухом, прощения попроси. О-хохо-хохо…
Обидно ей. Ведь каждое моё наказание это и её недогляд. «Как вы тут, — подумает дочка, — воспитывали его без меня⁈»
— Ещё бы не пил! — отозвался из кухни дед. — У Пимовны самогонка огонь! В нутре наверно пожар!
Они понимают, что мотив у меня был очень похвальный. Но к делу его не пришьёшь, по науке получается, виноват.
Эх, надо было не выглядывать в окна, а действовать как комкор Жлоба: налетел — увидел — залил, — ещё раз подумал я.
Мамка вернулась из душа в боевом настроении.
— Ну⁈
А энергия из этого «ну» так и прёт!
Я смешался и наобум пробубнил:
— Больше не буду!
— Что «больше не буду»?
Прощение — ритуал. Его надобно заслужить парой заученных фраз:
— Прости, мамочка! Я больше не буду мучить животных.
— И?
— Трогать без спросу то, до чего не дорос!
— А именно?
— Самогон!
— Иди, собирай всех к столу, но помни, что в следующий раз…
Ещё б не «иди»! Переодеться-то ей надо?
Дед уже во дворе. Сидит, прислонившись к стенке сарая. Весь в думах. В зубах янтарный мундштук с цигаркой истлевшей дотла, на коленях газета. Под ногами Мухтар строит плаксивую рожу. Учуял меня, хвост опустил — и под верстак. Обиделся, падла, что не дали ему помереть.
— Сашка, Степан, ужинать!
— Ох, чёрт его зна-ает, — По газете, дужками вниз, скользнули в траву очки. Что-то наверно вычитал.
И за столом он был в своих мриях: молча смотрел поверх моей головы, машинально махал ложкой и дважды её ронял. А прорвало его, когда бабушка наливала «какаву». Мамка как раз рассказывала о новой учительнице английского языка, с которой сегодня белила стены и потолки. Надо понимать, подружились.
— А Рая…
— Он меня сам допрашивал!
Я сразу и не поверил, что это сказал дед. Настолько неузнаваем был его хриплый голос:
— Мы на его участке из окружения выходили. Сидит старлей, носом клюёт. Встрепенётся, слюнями помажет глаза — и снова за протокол. Гимнастёрка расстёгнута, по две шпалы в петлицах. Ну, старший лейтенант госбезопасности. Это ж тогда приравнивалось к общевойсковому майору. Глазами буравит:
— Вот ты, Дронов, коммунист, бывший председатель колхоза, в Финскую воевал. Скажи, почему отступил и не застрелился?