— Сходи к своему Григорьеву, извёлся поди.
Если она про него, то не то слово извёлся — на говно изошёл. Витька же без меня как без рук. А я вот, к стыду своему забыл и о нашей с ним ссоре, и о Валеркином сракаче. Даже о том, что мамка пообещала принести для него пусть чуточку грязный, истоптанный, но именной экземпляр «Комсомольца Кубани».
— Найдёшь там, в своём ящике, — подсказала она, увидев, что я просиял, — ты ж у меня американский шпион? Только прошу, не мешай. У меня ещё много работы.
А как ей не помешать, если я вытащил из комода… целую кипу газет? Нетоптанных, некоцаных дыроколом, как будто бы только из типографии? И запах не улетучился!
Я думал, что мамка рассердится. Наоборот, рассмеялась.
— Родительница у нас служит в «Союзпечати», — сказала она, обернувшись на мой изумлённый вопль. — Девчонки её попросили, им принесли. Григорьев же наш ученик? Как тут не позвонить?
Если это вопрос, на него следует отвечать. Поэтому я сказал:
— Мы вместе учились с третьего класса. Но первого сентября Витёк переходит в другую школу, и нисколечко о том не жалеет.
— Всё равно, — отпарировала она. — Ту совокупность знаний, благодаря которой он выглядел на семинаре достойно, твой друг получил у нас.
Ох, чувствую, за Казию скоро две школы драться начнут. Быть ему экспонатом в обоих музеях!
Газет было много. Пока добирался до Витькиной кладки, два раза пытался пересчитать. Сперва меня сбили на третьем десятке, потом на втором. Всем интересно: «Зачем тебе столько? Клеить обои?» (Вот надо оно кому?)
— Нет, — отвечаю, — на самокрутки.
— Ты же не куришь?
— Я ж не себе…
Витька торчал во времянке. Что-то там мастерил и, наверное, следил за калиткой. Не успел я как следует громыхнуть, он рожу в окно, и подбородком взмахнул: что, типа, тебе? Я, в свою очередь, ладошкой себя по горлу: мол, позарез!
Выкатился, несчастный. Хромает: шкандыль, шкандыль… три раза шагнул, поднял страдающие глаза:
— Калитка не заперта, заходи, — спиной повернулся и снова: шкандыль, шкандыль…
Собачка меня знала, как, выпрочем, и вся семья. Поэтому я без опаски: мимо неё — и к Витьку. Там, как в любой времянке, печка, обеденный стол, да несколько стульев. Григорьев как раз, стоял у стола, мешал уполовником содержимое огромной кастрюли:
— Тут мамка рассольника наварила. Будешь рассольник, не?
Услышав что «не», сказал, мурыжа в руках коробку с надписью «Сода»:
— Я тоже не буду — жога.
Он вытряхнул на ладонь примерно щепоть, лихо закинул в рот, запил из ведра. Ну, как обычно, подражает кому-то из взрослых. И этими разговорами ни о чём, даёт мне понять, что я виноват, ещё не прощён, и вряд ли скоро это прощение заслужу. Во всяком случае, точно не в этот раз. Крепко же я его зацепил насчёт индевенчества! За всё время ни разу не обернулся. А извиняться — не по пацански, это значит, дать слабину.
Окликнул его пару раз. Молчит, делает вид, что не слышит. И ладно. Так — значит, так. Он думает, что мне от него что-то надо? Саданул я с размаху газеты на край стола, развернулся — и вон за калитку! Вот и делай людям добро. Пош-шёл ты…
Я вообще-то быстро хожу. Особенно, когда зол. Но Витька себя превозошёл и догнал меня около кладки. Даже хромать перестал. И первый вопрос:
— Где взял?
Так, сразу, без объяснений причин своего жлобства.
Я на ходу опус Толстого подсократил и немножко переиначил:
— Нашёл, — говорю. — Дай, думаю, найду. Взял и нашёл.
— Не, а серьёзно?
Серьёзно ему… ну, думаю, падла, держись! Отольётся тебе с процентами! Примостился на брёвнышке, спрашиваю:
— Ты меня сегодня просил в учительскую зайти?
Угукнул Витёк, типа того что да, было такое дело.
— Я и зашёл…
— Ну?
— Только пообещай: всё, что сейчас услышишь, ни брату, ни сестре, никому!
Григорьев заёрзал на заднице, пододвинулся ближе, шёпотом произнёс:
— А то чё?
Я смерил его уничижительным взглядом:
— Тебе-то ничё, но я-то там был, слышал. Проболтаешься, мне каюк — выпрут из школы.
Витька отпрянул ровно настолько, чтоб чиркнуть себя по зубам ногтем большого пальца, и заискивающе спросил:
— Хочешь, землю пожру?
— Ладно, верю. Зашёл, в общем туда. Дай, думаю, гляну, есть ли среди газет та, что тебе нужна? Все пересмотрел — нифига! И тут открывается дверь и входит Илья Григорьевич…
— Директор⁈ — ахнул Витёк.
— Ага! Заходит и на меня: «Кто это тут самовольничает⁈» Я руки по швам, башку опустил. Вот не поверишь, пытаюсь сказать, что Юрий Иванович послал за газетами, а слов в голове нет. Руки как две ледышки…