Дед засмолил свою «Приму», и сказал между затяжками:
— Будет время, пройдись вдоль дороги. Крупных булыжников подсобирай. Там вон, под забором сложи. Да помногу не подымай, пупок надорвёшь.
Всё ясно, «будет время» — это значит, сегодня.
Когда замели в кучу песок, двор окончательно потускнел. А так было красиво! Чёрные бегущие лестницы по условно белому фону.
Плитка — моя гордость, хоть сам я к её укладке руки не приложил. Это дядька Петро старался, пока мы с Витьком ездили в Краснодар.
Работы теперь на дому, как на хреновом барском дворе. Серёга приедет, и ему с головой хватит. Сегодня только начало. До вечера мы вырубим виноградник, спилим и выкорчуем вишнёвое дерево, а если успеем, будем копать траншею для ленточного фундамента. Я когда про булыжники услыхал, сразу же понял, что тут к чему.
К мамкиному приходу кукуруза «поспела», дошла на пару. У нас это не еда, лакомство. Початок горячий, так и пышет неземным ароматом. Достанешь его из ведра, солью бока натрёшь, и точишь, как тот заяц. Можно не пережёвывать, зёрна сами тают во рту. Вкус такой, что словами не передать. Кто пробовал, знает, а если кому не пришлось, может сполна удовольствоваться старинной пословицей:
— Ох, сладки гусиные лапки!
— А ты едал?
— Я не едал, но мой дед видал, как барин едал!
Короче, сидим. Мы втроём благоденствуем, а у мамки кусок в горло нейдёт. Молчала-молчала, не выдержала:
— Сыночек! Одним глазком! Мы быстро: туда — сюда!
Вот что с ней поделаешь? Не успокоится, пока не посмотрит.
— Ладно, — сказал, — куда хоть, идти?
— Сейчас уточню. У меня на бумажке записано… вот: дом 374, квартира 2.
— Это район элеватора, — сразу сказал дед. — У нас на Победе два жилых многоэтажных дома. И оба находятся там.
Шли пешком. Ведь Победы это, можно сказать, соседняя улица. Только с другой стороны железной дороги. Поначалу я удивлялся:
Это же надо как в ГОРОНО угадали, по этому адресу мы когда-то и жили! Потом пораскинул мозгами: где ещё государство для мамки однокомнатную квартиру найдёт, да такую, чтобы была от восьмой школы недалеко?
В прошлый раз мимо нужного дома мы просквозили. Оно и не мудрено: низкий забор, калитка… всё в зелени, порядковый номер нигде не просматривается. Внешне похоже на вход в детский сад. Вернулись назад. Постояли, подумали, и всё-таки решили пройти. Есть в нашем городе фишка: прятать дома и улицы за неприметным проездом. И не ошиблись: уже через несколько метров из-за листвы проступил угол приземистой двухэтажки в целых четыре подъезда. Несоразмерность высоте и длине придавала плоская крыша. Это из-за неё строение походило на участок большой китайской стены.
Вторая квартира была в ближайшем от нас подъезде. Створки дверей, ведущих в него, приглашающе приоткрыты.
— Зайдём? — предложил я.
— Неудобно. Что люди подумают? Без ордера, без ключа… ты как-нибудь сам.
Было бы сказано! Квартира была опечатана плотной бумагой с подписью и фиолетовым оттиском. От неё исходил запах казённых чернил. Похоже, недавно ещё в ней кто-то жил. В ячейке почтового ящика его до сих пор ожидало письмо.
Стараясь не звякать, не грохотать я отогнул жестяную дверцу и вынул за уголок плотный пакет. Судя по ведомственному конверту Московского Государственного педагогического института имени В. И. Ленина, там было что-то действительно важное для адресата, именуемого в соответствующей строке, Горбачёвой Р. М.
Это слегка позабавило. Ни фига себе, — думаю. — Не хватало ещё, чтобы соседом сверху оказался Брежнев Л. И!
В унисон с этой мыслью сверху провернулся замок, Снизу тоже послышались какие-то звуки. Скрепя сердце, я бережно сунул пакет в прорезь почтового ящика и ринулся вниз по ступенькам, где чуть не столкнулся с паникующей мамкой.
— Да что ж ты так долго⁈ — шепнула она и зашагала к выходу со двора так, что я за ней поспевал только вприпрыжку.
В нашей семье два скорохода — она да Серёга.
Лишь у калитки мне удалось высказать своё «фэ»:
— Куда ты? Так ничего толком и не обследовали. Можно было и в окно заглянуть.
— Люди шли, — виновато пояснила она. — Как-то странно на меня посмотрели, могут подумать нехорошо…
Ох уж эти безымянные люди! Вся мамкина жизнь с поправкой на них. Статус учителя — он для неё как проклятье…
Мы долго стояли на автобусной остановке, которая была почти рядом. Мамка сокрушённо вздыхала, а я не знал, чем её успокоить.
Из головы не шёл истоптанный пол, засраный потолок, одуряющий запах… То есть, всё то, что должно было встретить нас за порогом долгожданной квартиры, если бы всё повторилось. Не стыковалось оно с содержимым почтового ящика. Не мог человек, получающий письма из главного пединститута страны, на кухне гнать самогон.