Из-за ворот тот самый балкон смотрелся нефункционально. Для семейного отдыха маловат, да и как на нём отдыхать у общества на виду? Он висел над торговой площадью не низко, не высоко. Будто его с постройки делали трибуной для выступлений. И надо сказать, мастера постарались. Боковухи не кованые, а литые, крепления на болтах, низ из листового железа. Это фамильный архитектурный почерк семьи Сеферовых — одного из влиятельных кланов на юге дореволюционной России.
Под знаменитым балконом подруги остановились. Я думал, его будут рассматривать. Нет, стали оглядываться, рыскать глазами по сторонам. Меня ищут: надо ж кому-то букеты нести?
Ну, думаю, попал! Сейчас призовут, загрузят мне в зубы охапку цветов, и буду я, как собачка на поводке, семенить следом. Увидят знакомые пацаны, засмеют.
Хочешь, не хочешь, надо! Выглянул я из гущи народных масс, нехотя подошёл. Тут Зинаида Петровна на меня и наехала. Почему, мол, в школьной газете она не читала моих стихов? И ну, подбивать под этот вопрос идеологическую подпорку. Типа того, что поэт, как любой творческий человек должен быть рупором коллектива, а не вариться, как мещащин, в своём тесном мирке.
Не понял, куда клонит, но чую что не к добру. И точно: ходила, ходила, наш будущий завуч около да вокруг, да вышла к апофеозу:
— Буду тебя рекомендовать в члены редакционной коллегии нашей «Ленинианы». Ты как?
А что говорить? По опыту знаю, что если тебя рекомендовали, значит, вопрос решён. Сделал, конечно, попытку отлыгать от этого дела:
— Я, что? Всего лишь стишок написал. Вот Витька Григорьев из нашего класса недавно вернулся из Краснодара, с литературного семинара. Он там встречался с писателем Львом Кассилем. В газете «Комсомолец Кубани» есть их совместная фотография. Только его в пятую школу будут переводить.
— Как ты сказал? Григорьев? — уточнила Зинаида Петровна, доставая из сумочки карандаш. — Больше не будут! — И мамке, — Вот хорошо! У нас как раз двух человек в редколлегию не хватало.
Так-то, Витёк! Не хотел по-хорошему выучить русский язык — будет тебе по-плохому!
Расстались подруги там, где до того встретились. Мамка потом ещё в «книжный» зашла. Купила «Далёкое — близкое» художника Репина. Наверно, в подарок своей наглядной Рае. Здоровый такой фолиант, с иллюстрациями. Семь рублей отвалила, но веса там на все восемь. Я его до самого дома пёр. Через каждые десять шагов руку менял.
Вот хрен разберёшь, на каких жизненных загогулинах зиждутся женские симпатии-антипатии. Взять ту же Раису Максимовну. Она, как и мой отец, родом с Алтая. Из небольшого посёлка, ставшего вдруг, райцентром. Народу 15 тысяч. Жили почти по соседству, на улице Путевой, учились в одной школе. Только он на четыре года постарше. И эта вот, самая мымра была в него влюблена. Потом их семья переехала строить другую железнодорожную станцию. Раю, естественно увезли. Но моего отца она до сих пор помнит. Скажите теперь, кто она мамке, подруга или соперница?
Если что, я не послушивал, а мирно стоял в углу. Это мамка и бабушка громко за окном разговаривали. Оттуда и моя антипатия к Раисе Максимовне Горбачёвой.
В общем, до дома мы считай что доплыли. Гроза хоть и прошла полосой, но влаги хватило на весь город. Трусы и те мокрые. Когда налегке, жарюка не так давит. От центра до нас, я засекал, двадцать минут пёхом. А кажется, вечность. Вот тебе и далёкое — близкое!
Мамка — та сразу из комнаты в душ. А я, как уселся на первый попавшийся стул, так хрен сковырнёшь. Бабушка помогла снимать пиджачок, прилипший к плечам и спине. Ненароком встряхнула — и за порог, на солнышке просушить. Наверно не слышала, как рупь-сорок семь выпали, по полу покатились. Я про усталость забыл: бац на четыре кости! Ползаю, собираю.
Бабушка в хату — картина маслом: еёный внучок на пузе лежит и деревянной линейкой шоркает под столом. А парадную рубаху не снял.
— Горюшко ты моё-ё!
Какой там, «ни пятнышка на воротнике», кончик носа — и тот в пыли. Хорошо хоть, мамка в душе была. Влетело бы мне.
Такой выпал день. Как утром не задалось, так что ты сейчас ни предпринимай, будет не в масть. Планировал до обеда мотнуться на велике за инструментом, — куда в таком виде? Снабдила Акимовна мылом, мочалкой да полотенцем, выдала чистые трусы и посадила в засаду за виноградником: «Как Надя выйдеть — сразу туда!»
За обедом не утихали разговоры о Рае. Думали да решали, чем бы таким вкусененьким её удивить, чтоб в дороге не голодала и до самой Москвы цокала языком. Поезд в шесть вечера, времени уйма, что ж не поспорить?