Предмет нашего обсуждения стояла меж тем в дальнем конце перрона, возле автомобильного спуска, где всегда останавливется почтовый вагон. Кроме складских работников, там не было никого.
Я её первым заметил и узнал по улыбке. Она у неё яркая. Обнажает верхние зубы до самых дёсен. А всё остальное слишком обыденно. Особенно для жены человека, ездившего из Краснодара в Лабинск на служебном автомобиле. Причёска «сам себе куафёр» — волосы крупно завиты на бигудях и зачёсаны строго назад. Брови вразлёт. Азиатский прищур симметрично расставленных глаз с морщинками у висков. Летнее платьице ниже колен с рисунком в голубой ромб, дамская сумочка на плече, да чемоданчик — «балетка» у ног.
Пока мамка суетливо осматривалась, дед проследил за моим взглядом и громко сказал:
— Да вон же она!
Я так удивился! Откуда он, думаю, знает Раю в лицо? Не сразу и вспомнил, что дед без меня целый день в школе работал. Наверно пересекались.
— Где⁈ Боже ж ты мой! — и мамка туда, с букетом наперевес.
Обнялись наши подруги, будто полвека не виделись. Брыжжут эмоциями. Главное отличие женщин любого возраста от остального человечества — умение находить эмоции там, где их, в принципе, быть не должно. От печали до радости несколько фраз. Наконец, перешли к сути. И первый вопрос:
— Где Зина?
— За билетом ушла. Хочется ей проводить меня до Курганной, я отговариваю — она ни в какую…
Короче, стою, упираюсь, удерживаю велосипед за раму и руль. Такая неприятная ситуация, когда понимаешь что ты здесь лишний, а не уйти. Что-то такое у взрослых на языке — при мне не сказать. И ходят вокруг да около:
— Мы тут тебе в дорогу насобирали…
— Ой, да зачем?
А дед всё с узлом возится. Затянуло его, когда колесо в сторону повело.
Всё, в общем, всё как-то скомкано получилось. Надо было чуть раньше из дома выйти. Ещё до того как подошёл поезд, дорожники нас попросили с настоянных мест и принялись открывать железные двери склада. Отодвинулись дальше — машина «Почта» пришла, а мы ей проехать мешаем. Взяли ещё правей — какой-то обходчик из новеньких губищу свою оттопырил: «Вам что, мол, перрона мало?» А я, блин, с велосипедом — куда нафиг в ту толчею?
Дед посмотрел на это мероприятие:
— Езжай-ка ты, Сашка, домой. Управимся без тебя.
Как булыжник с души снял. Подошёл я к виновнице торжества, голову по-гусарски склонил:
— До свидания, — говорю, — Раиса Максимовна! Пусть у вас в жизни будет всё хорошо! (А сам себе думаю: если что-нибудь про ниточку скажет, значит точно та самая мымра, которую ненавидели все граждане СССР).
А она в ответ ровно то, что все взрослые говорят людям в моём возрасте:
— Спасибо за пожелания, Саша! Учись и слушайся маму. Она у тебя хорошая. — И улыбка во всю верхнюю челюсть.
Сел я на велосипед. Как гайну! От мыслей своих бегу. Лёгкость такая в ногах, будто только что вышел из кабинета зубного врача. Всё, отстрелялся! А совесть потихонечку давит. Та эта Раиса — не та, только я всё равно сподличал исподтишка. Кем ей быть, если я еёному мужу отхреначил верхушку служебной лестницы? Старшим научным сотрудником и женой председателя Крайсовпрофа? — Не велика компенсация за звание первой леди великой страны. К тому же по ним, по научным сотрудникам, поддержавшим горбачёвскую перестройку, она и ударит больнее всего.
Приехал домой, сел. Вспомнил как Рая впахивала на бывшей квартире. Так стыдно мне стало, и так захотелось, чтоб наша Раиса Максимовна оказалась не той, а какой-то другой.
Еле дождался, когда дед с мамкой вернутся. Я к ним с порога:
— Ну что, проводили?
— Куда оно денется?
— Про ниточку не говорила?
Дед озадачился:
— Надо же, угадал!
У меня и сердце застучало по пяткам:
— Что хоть конкретно сказала?
А мамка:
— Ты дашь нам пройти? — Вечно она в чужие дела лезет!
Выждал, когда всё успокоится, и к деду с тем же вопросом. Он даже сплюнул с досады:
— Отстань!
А я не сдаюсь:
— Скажи! Как ты не представляешь, насколько мне это важно!
И он, наконец, психанул:
— Что ж ты с ним будешь делать? Прилепился как банный лист к заднему месту! «Что говорила, да что говорила»… Заметила нить на моём пиджаке, взяла да сняла с обшлага. Ну как, полегчало?
Обиделся я на деда. Из такой ерунды создал интригу. Ничего не сказал, ушёл. Открыл было, томик Горького, да сразу и отложил, не читается. По радио та же тоска. Сегодняшний день радиофестиваля отдан Узбекистану. Звучит оратория «Ташкентнама» композитора Икрама Акбарова. Это оркестр, хор, солист плюс речетатив. Всё на чужом языке, долго и многопланово. В объёмах концертного зала с выверенной акустикой классика звучит потрясающе. Но слушать её по радио — прививать советскому человеку стойкое отвращение к музыке.