Мамка спустилась с нижней ступеньки осторожно, чтобы не подвернулся каблук. Повернулась ко мне. Присела. Запечатлела на
мокрой щеке дежурный, сухой поцелуй.
— Ну как ты?
— Нормально, — ответил я и добавил, боясь, что забуду. — Ты приходи к нам в восьмую школу. Илья Григорьевич пообещал взять
тебя на работу.
Но она не расслышала. Верней, не успела расслышать. К ней уже жадно тянулись лица и руки моих стариков.
— Дочечка!
Объятия, поцелуи… первый вопрос, естественно, о Серёге.
— Я разве не писала? В санатории он…
Наверно писала. И в этот, и в прошлый раз. Да только опять не дошло. В нашей огромной стране люди и письма перемещаются с разной скоростью. Так будет до тех пор, пока эпистолярный жанр не отомрёт за ненадобностью. Его не надолго переживут и те, кто умел доверять свои мысли бумаге. А пока… под охи и ахи бабушки
я обхватил колени своей мамки, прильнул к ним всем своим телом и громко сказал:
— Прости!
Глава 3
Младшенький
Жарко у нас летом. Вплоть до второго августа, «когда Илюха в речку поссыт» и мухи станут кусачими как собаки, даже ночью не дождёшься прохлады. А сейчас середина июня, вечер, раздолье для комаров. Из-за них, паразитов, мамка и бабушка уехали домой на автобусе, а на мужские плечи легла забота о багаже. Я, кстати, сам
вызвался остаться с дедом Степаном.
— Ну, хвостик, куда бечь? — сказала Елена Акимовна.
Только не в хвостике дело. Кому сказать, ни за что не поверят: мне было страшно смотреть на мамку. Видеть её глаза в зелёную крапинку, которые я сам когда-то закрыл большим и указательным пальцами правой руки. Было, наверное, в этом недетском взгляде что-то непонятное для неё. Настолько тревожное, беспокоящее, что несколько раз она оборачивалась в поиске бесцеремонного чужака. Но поезд уже усвистал, унёс к безмятежному морю и пассажиров беспересадочного вагона, и дядьку проводника, недолюбливавшего инвалидов. На месте, где только что было тесно и шумно, остались лишь мы. Двое моряков тихоокеанцев в бескозырках с ленточками до жопы, что спускали вниз по ступеням коляску с безногим Арсей, ушли в сторону вокзала. Туда же катила своего суженого давешняя старушка, огромная, как дембельский чемодан.
Школьный костюм, в котором я маялся целый день, с изнанки промок от пота и прилипал к телу. Я избавился от него, как только бабушка села в автобус, и ничем не отличался теперь от уличных пацанов: майка, трусы, загар. Пиджак, штаны и рубашка сушились на мамкином чемодане — большом, неподъёмном, с глянцевой чёрной поверхностью. Естественно, я его сразу узнал. Столько раз мы возили его туда-сюда, что мудрено не узнать. Таких чемоданов как этот, я ни у кого больше не видел. Был он сделан из прочной гнутой фанеры и закрывался на два замка. Стационарной ручки у него не было, а накладная крепилась к широким ремням из брезента.
Рейсовый ПАЗ-651 с мордой как у грузового газона, обогнал нашу телегу на окраине города. Хоть выехали мы с привокзальной площади задолго до его отправления, как только мама и бабушка купили билеты. Уходя от облака пыли, дед загодя завернул Лыску в кювет. Ей это помогло, нам не очень.
— Поехали той же дорогой, — предложил я, прочихавшись, — так будет короче. Хочу заодно рассмотреть, в чём отличие красного поля от остальных.
— Тю на тебя! — изумился дед. — Это ж хутор так называется, не доезжая Курганной. Там того поля три улицы да двадцать домов, бывший колхоз имени Жлобы.
— А кто такой этот Жлоба?
— Не знаешь?
— В школе не проходили. В книгах тоже не попадалось.
— Да-а… — Дед сунул руку в боковой карман пиджака, погремел спичками, достал портсигар, вытащил из него последнюю сигарету и удивлённо присвистнул. — Ладно, уговорил. Поехали через Красное Поле. Не возвращаться же.
Закурив, он вернулся к сути вопроса с того же самого места:
— Это, Сашка, один из забытых героев Гражданской войны, командир легендарной Стальной дивизии. Было такое время, когда добрая треть колхозов и улиц Азово-Черноморского края носила его имя.
Я отогнал комара кружившего возле запястья, прихлопнул другого, присосавшегося к ноге, и спросил:
— А потом?
— Потом переименовали. Слава такая штука, что ею никто не хочет делиться. Ты Сашка место укуса зря не шкреби, до крови не расчёсывай. Все одно будет зудеть. Ты на сам прыщ сверху ногтём надави… вот так… и проверни на крест. Что, легче?
— Действительно легче, — с удивлением констатировал я. — А
почему переименовали?