Что бы там Серёга не говорил, я не жалел что съездил в такую даль. Хоть так с бабушкой свиделся. Она ведь без меня умерла. Я тогда в море был, рыбу ловил в районе Медвежьего острова. Где-то за час до подвахты она мне и приснилась. «Всё, — говорит, — Сашка, пора мне». И куриную косточку с ладони протягивает: бери, мол, и помни. Хотел я её упросить, чтобы в отпуск меня дождалась, да не успел. Технолог нагрянул. Растолкал, падла.
А радиограмма после обеда пришла, хоть и была отправлена в половине восьмого утра. Район там такой, трудный для связи. Вот сколько раз мне доводилось сообщать морякам скорбные вести, а в этот единственный раз они пролетели мимо меня. Навигатор Сашка Платонов принял через посредника, а я в это время за него локатор лечил. Боцман, падлюка, конец от турачки кое-как закрепил, ветром его на антенну и намотало. Естественно, предохранители йок.
Спустился, короче, в каюту с навигационной палубы, вызывают в радиорубку. Я тогда сразу же понял, к чему и зачем. Прохожу на рабочее место — сидят на диване капитан, помполит и мой ученик, нужные слова подбирают. У старшего комсостава в глазах головная боль. Любой на моём месте может взбрыкнуть: хочу мол, успеть на похороны, везите меня в порт. А что это значит для всего экипажа за неделю до захода в Исландию, понятно лишь рыбаку: ни валюты, ни заработка. От Медвежки до Мурманска четыре лаптя по карте. С каждым таким лаптем уменьшается шанс поймать попутное судно, которое согласилось бы взять пассажира. Но даже тогда, в самом
благоприятном случае, нужно бросать «хлебное место» где рыбы невпроворот и торопиться на рандеву. А Нептун вредный старик. Он дважды удачу не предлагает. В общем, глянул я в эти лица и понял, что это мне нужно всех успокаивать. «Ставьте, — сказал, — трал. Я всё уже знаю»…
Домой я попал в начале календарной весны. В Мурманске ещё лежали снега, а здесь уже припекало солнышко. Отпуск это всегда много событий. Для всех они случились давно, а ты узнаёшь только сейчас. Весь негатив, от которого люди прячутся в море, настигает конкретно, перед первой же пьянкой. Талоны на водку и сигареты, за которыми, как и прежде, приходилось выстаивать бесконечную очередь, приросли долгим списком товаров народного потребления, отсутствие которых в свободной продаже намекало на то, что идёт не борьба за здоровье трудящихся, а типа наоборот. И вообще, всё, что меня начало окружать, с трудом напоминало страну, в которой родился и вырос, если не считать антураж. Северный морской путь был открыт для иностранных судов с начала до конца лета во всех направлениях. Плюс ко всему — студенческие волнения в Сибири, чрезвычайное положение в Нагорном Карабахе, погромы армян в Сумгаите, антикоммунистические демонстрации в Чехословакии, разборки «люберецких» и «долгопрудненских» с огнестрелом в Москве. И всё это на фоне официального визита в страну Рональда Рейгана и полуофициальных торжеств по случаю тысячелетия крещения Руси. Ну и в довесок, «варёнки», которые я приобрёл у знакомого фарцовщика как фирмУ, оказались тонкой подделкой. На тряпочном поле зипперов, русскими буквами было написано «ГОСТ».
Даже родную улицу я не узнал. Во-первых, было темно, а во-вторых, ни одного знакового ориентира фары такси не выхватили. Переезд был закрыт на вечный шлагбаум. Метрах в сорока от его пологого спуска, под полотном железной дороги, успели пробить автомобильный тоннель. Там, где дорога изгибается полукругом, прежде чем нырнуть под него, мне почему-то вспомнилось, что на этом вот самом месте, когда-то горел наш пионерский костёр. Если всё повторится в точности как тогда и мамка меня заберёт в новую школу, здесь я буду читать стихи поэтессы Людмилы Щипахиной из её дебютной подборки в свежем номере «Юности».
Таксист был не местный. Мы разыскали друг друга в аэропорту Краснодара и за время долгой дороги успели почти подружиться. Поэтому я не скрывал своих негативных эмоций, а он, тоже вслух, удивлялся: как может человек, заплативший не торгуясь и наперёд, так сильно переживать из-за отсутствия на штатном углу какой-то сраной керосиновой лавки? Так ведь дело не только в ней. Большая часть территории между нашей рекой и железнодорожной насыпью включая грунтовку, по которой нас когда-то катал дядька Ванька Погребняков, теперь была отгорожена высоким бетонным забором. На берегу ни единого брёвнышка. Там где до изгиба реки тянулись, одна за другой, пирамиды круглого леса, теперь пролегала другая дорога, покрытая слоем асфальта, который уже успел постареть и потрескаться. Всего-то семь лет я по этой улице не ходил, а как всё изменилось!