Тётя Зоя — вдова дядьки Ваньки Погребняка — потерявшая к тому времени двух сыновей: старшего Витьку и младшего Сашку,
прослезившись, сказала так:
— Не дай Господь никому! Уж лучше пусть сразу: отплакала, отболела, похоронила, чем видеть, как твой ребёнок день за днём медленно умирает.
Мне показалось, было в её словах что-то кощунственное. Но кто, если не она, имеет право на такие высказывания?
На носу была ранняя Пасха. Перед тем как идти на кладбище, справился у соседей насчёт точных координат. Мамка лежала в стационаре на профилактике, Серёга раскручивал очередное дело. И вообще, с такими вопросами к нему лучше не обращаться. Он коммунист. Увидят на кладбище в преддверии светлого дня, махом впаяют выговор.
— Крайний рядок двенадцатого участка, — пояснила бабушка Катя. — Той, что по-над дорогой. От верхушки горы чи пятая, чи шестая могилка. Краску с собой захвати и тонкую кисточку. Крест из железа, покрашенный серебрянкой. Есть табличка, но там ничего не написано. Чуть ниже отыщешь и Прасковью Акимовну. Родные сестрички друг за дружкой на одной неделе ушли. Ты насовсем или как?
— До конца лета.
— И напрасно! Матерь надо досматривать, обзаводиться новой семьёй. Сколько девок хороших без мужика пропадают! Здесь тоже жить можно, если лень не кохать. Вот мы с Васькой забили старых нутрей, шкуры на базар отвезли: тысяча как с куста…
Для меня кладбище начинается с начала седьмого рядка, откуда его и начали заселять первые жители нашего города, перешедшие в мир иной. К мёртвым тогда относились по-человечески, землю для них не экономили. Не возбранялось поставить оградку, скамейку со столиком и посадить деревце. Здесь в самые жаркие дни прохлада и тень. Эдакий оазис в пустыне из гранитно-мраморных джунглей с гигантскими пантеонами для граждан кавказской национальности, цыганских баронов и прочих блатных, которые по старой привычке запираются на замок. В новых кварталах покоятся люди, но живучи амбиции. Рынок, короче. За деньги любые капризы. Нет равенства и соборности, свойственной, как ни странно, атеистам, рождённым до революции, но взрослую жизнь прожившим в советской стране.
А имена? Сейчас таких и не помнят: Агрипины, Варвары, Арсении, Степаниды, Праскевы…
…На старом погосте
Стою, обессилен и нищ.
Пришёл к тебе в гости
Россия — страна пепелищ.
Под снежною хмарью
Распяты на чёрных крестах
Иваны да Марьи —
Наивные дети Христа…
Земля над гробами этого поколения окроплена не соляркой и маслом трактора «петушка», а потом соседей и товарищей по работе, копавших эти могилы вручную, штыковыми лопатами.
Весной на Кубани обложные дожди. Особенно перед Пасхой. Лишь изредка выпадают по-настоящему погожие дни, когда сухо, солнечно и тепло. Вот тогда-то и здесь многолюдно! Интересно понаблюдать, как отбросив мирские дела, горожане торопятся на погост. Идут семьями, нагруженные «уклунками», сумками и шанцевым инструментом. Примета такая: чем дольше живёшь, тем больше могил, которые никто, кроме тебя, в порядок не приведёт. У женщин в глазах несгибаемая решимость управиться к вечеру со всеми делами: побелить, покрасить, подмазать, убрать сухую траву, выполоть сорняки. Зато мужики, основная ударная сила, ступают как будто по облакам. У них впереди легальная пьянка, за которую не осудит даже жена. «На могилках выпить за упокой, всё одно что в церкву сходить». По себе знаю, сам был таким.
Краску и кисточку я спрятал у корней разросшейся туи возле дедова памятника. Они мне не пригодились, ведь бабушку я нашёл очень примерно. Пимовна почти не ошиблась. Просто «чи пятая чи шестая» могилки были точными копиями «чи седьмой чи восьмой». У заросших травой холмиков, одинаковые некрашеные кресты, все из-под рук одного и того же сварщика. На табличках ни надписей ни фотографий. Где кто, поди разберись. Что интересно, в ряду ни единого памятника с красной звездой на шпиле. К тысячелетию крещения Руси, люди вернулись к своим православным корням и вновь осознали себя верующими. То ли мода такая пошла, то ли поветрие, что втихаря покрестился даже Серёга?
Памятуя о старческой памяти Пимовны, я прибрался на всех четырех могилах. На каждой из них разговаривал с бабушкой, как будто она могла меня услыхать. Совесть скулила побитым щенком. Я глушил её приступы нудной работой и про себя говорил: приехал бы лучше лишний разок, пока живою была, чем так вот вымаливать самопрощение.
Спустившись вниз по рядку, нашёл Прасковью Акимовну. Там всё было в шоколаде. Крест из квадратной трубы, крашенный синей краской, такого же цвета гробница, заказная табличка с надписью «помним, скорбим» по белой эмали. Аккуратным каре с бордюрами уложена тротуарная плитка. Смущало только одно. Бабушку Пашу похоронили в первой трети участка, а бабушку Лену в самом конце. Вот тебе и «ушли на одной неделе»!