Натуральная дама с собачкой! Идёт, прижимает к груди свою тупорылую тварь и видно, что нет за этой душой никаких идеалов, кроме золота и рублей. И куда оно всё подевалось?
А вот девчушка, что с мамкой ко мне приезжала, она молодец, живой человек. Не жалко таким, как она, страну оставлять. Только не взяли они у меня ни Дусю, ни Мусю, не оправдали надежд…
— Да, Мурка?
Услышав мой голос, кошка чухает в сторону. Зайчик полон намерений лыгануть на чердак. На верхней ступеньке лестницы оборачивается, оценивая степень угрозы.
— Ну, на, на!
Мохнатая лапа подхватывает на лету обрывок газеты. Две стремительных тени бесшумно скрываются за границей света и тьмы.
— Смотри, я предупредил…
— Степан Александрович, ты ж меня знаешь…
В чём-то оправдываясь, расходится единственный гость. Дед держит его под локоть, деликатно, но твёрдо направляет к калитке. Дядька Петро оборачивается. Через оба плеча, ищет глазами Анну Акимовну.
— Да что ж я такого сказал⁈
Та прячется за дверной занавеской. На смуглом лице румянец.
Рядом с ней бабушка Паша:
— Пойдём Ань. Ленке немного поможем, а потом заночуешь у нас.
— Да что ж я…
Всё правильно. Это тебе не Москва!
На месте Петра я тоже бы возмутился. Сами же посадили рядом со смазливой бабёнкой, а теперь подавай им чистоту отношений!
Здесь так. Всему ведь своё время. А время разврата наступит к началу двухтысячных.
На кухне сегодня тесно как никогда. Бабушка чистит тарелки, собирает объедки в «собачью» кастрюлю. Остатки спиртного из рюмок сливаются в специальный графин, где на донышке, слоем, сушёные вишни. На сегодняшний вечер набралась уже треть. Там сложный состав: самогон, водка, вино. Настаиваясь, они обретают цвет, крепость и очень приятный вкус. Сам пробовал годочков полста назад.
Остальные Акимовны моют посуду. В четыре руки ловко у них получается. В большой комнате уже наведён привычный порядок. Только стол осталось собрать. Он у нас, оказывается, раздвижной. Вытянешь по салазкам две половины столешницы, а внизу между есть ещё парная вставка. Сегодняшним вечером я это впервые увидел. Немудрено забыть.
Мамка в большой комнате. Сидит на кровати, парит ноги в горячей воде. Время от времени бабушка подливает в таз кипяток. Успокаивает:
— Может, разносятся?
— Нет, мам, это уже навсегда. Хорошие туфли, чехословацкие, но с пяточной шпорой их стало невозможно носить. Ноги как будто в колодках…
И в прошлой моей жизни мамка на обувь жаловалась, а я… чем я тогда мог ей помочь? Теперь совершенно другое дело! Спасибо тебе, Василий Иванович, «коновал» из питерской мореходки!
…Из нескольких тысяч курсантов, заведующий медсанчастью Денисова отличал. В первом семестре, зимой, у меня разболелись зубы и левая часть лица. Не вытерпел, обратился к нему.
— Какое освобождение от занятий⁈ — возмутился Василий Иванович. — Садитесь возле стены, где есть батарея и грейте!
Не помогло. Выпросив увольнение у ротного старшины, пошёл в поликлинику водников.
У тётки, которая меня приняла, округлились глаза:
— Абцесс! Воспаление среднего уха! Что врач говорит, какие назначены процедуры?
Я был человеком наивным. Часами сидел в телефонной будке, звонил по бесплатному номеру 009. Всё ждал, когда флегматичный мужик, в сотый раз сообщающий мне точное время, возмутится и сорвётся на мат. Поэтому врать не стал, рассказал ей про батарею. И тётка затарахтела наборным диском:
— Вы с ума сошли! — сказала она в трубку, переходя на смесь нецензурщины и латыни.
В мореходке меня госпитализировали. Поместили в палату под названием «карантин». Василий Иванович совмещал должности врача, лаборанта и медсестры. Дежурил подле меня, приносил из столовой усиленный спец. паёк. Так началось наше вынужденное общение, переросшее в дружбу. Василий Иванович очень любил поговорить, я — послушать. На том и сошлись.
Честно сказать, этой дружбой я потом бессовестно пользовался вплоть до последнего курса. Неохота идти на строевой смотр, я к нему: