— Василий Иванович, ты ведь, во время войны по фашистам стрелял. Убил хоть одного?
— Все стреляли и я стрелял. Главное, падает фриц, а чья пуля его свалила, это уже неважно. Понимаешь, Денисов…
«Спохвачусь» через полчаса:
— Блин, строевой смотр!
— Сиди. Напишу тебе освобождение на три дня. Понимаешь, Денисов…
Всем хочется сачкануть. Но подобные фокусы прокатывали у меня одного. На какие только ухищрения завистники не пускались! Градусник натирали, нюхали табачок до чиха с соплями. «Коновал» был непробиваем. Всех посылал греться у батареи.
За это, наверное, господь покарал меня шпорой. Вчера ещё не было ничего и вдруг, ни с того ни с сего, на ногу не наступишь! В пятке как будто шарик из плотного мяса. Надавишь — болит.
Василий Иванович долго смотрел сквозь меня, что-то в уме взвешивал. Наконец, поднял глаза:
— Помогу ненаучно, но действенно. Только смотри, ни-ко-му!
Я разве что не божился, а он выдвинул ящик стола и достал из-под стопки служебных бумаг пятикопеечную монету. Советскую, но ещё дореформенную.
— Только не потеряй! Будешь носить в носке, прятать в карман после отбоя. Через неделю вернёшь. Смотри, не забудь! А то был у меня царский пятак, он за три дня помогал. Вот так же кому-то дал — и с концами. Помню, после войны…
Журчит кипяток. Как камни на перекате, в воде сталкиваются тарелки. Спасибо тебе, Василий Иванович, «коновал» из питерской мореходки! Мне помогло, а Мамке почему не поможет? Мы ведь с ней из одного теста. Дореформенных пятаков в сарае навалом. Дед делает из них обратные клапана для опрыскивателя. Такого добра не жалко: возьму — не заметит, попрошу — отдаст. Кто ж знал, что советские деньги где-то уже использует народная медицина? Вот только… согласится ли мамка? Отстань, — скажет, — со своими глупостями! Да и не встрянуть сейчас в разговор. Тема импортных туфель витает в воздухе плотно и без зазоров.
Понуро иду к комоду. Отдам, думаю, мамке свой юбилейный рубль. Вдруг она такого ещё не видела? Спросит, где взял, скажу, что на дороге нашёл. Зачем он теперь мне? Почтовых конвертов много, и для Гагарина хватит…
Мамка перехватывает меня на ходу, с размаху сажает рядом с собой, тискает, обнимает:
— Ну, Саня-Маня-крокодил полну попу напердил? Слушаю, говори!
Что меня, что Серёгу она читает как магазинную вывеску, влёт! Будто и правда на лбу что-то написано.
Таю… растекаюсь… плыву… из ранее заготовленных слов, на языке только начало:
— Я закончу будущий год круглым отличником!
— Умница! Это всё? — Ласковая ладонь гладит мою макушку, но по глазам видно, что мамка не верит.
— Только… я очень прошу! — Вырываюсь из податливых рук, достаю из комода игрушечную пластилиновую машинку, которую сделал очень-очень давно, ещё в прошлой жизни, тычу пальцем в переднее колесо. — Вот такие же пять копеек положи под пятку в чулок… буквально на несколько дней!
Мамка медленно отстраняется взглядом. В нём вопрос, тревога, непонимание.
— За-чем? — сухо и по слогам спрашивает она.
— Чтобы нога у тебя больше никогда не болела!
Это не передать как мамка смеётся. Искренне, самозабвенно, до всхлипа. Никакой Галкин не повторит!
Мне очень обидно. Горячей волной к глазам подступают слёзы. Наверное, это всё-таки возрастное. Уже к сорока я забуду, что такое плакать, стыдиться, краснеть…
— Напрасно смеёсси, — роняет из-за плеча Елена Акимовна. — Помнишь Пархоменчиху? Не тётку Параську, а ту, что наспроть школы жила? Староверка, крива на один глаз…
— Евдоха! — подсказывает Анна Акимовна.
— Она! — вспоминает рассказчица. — Та тоже три дня не могла на пятку ступить. А как поносила в чувяке царский пятак, прыгала как коза!
— Царский пятак? Есть у меня за божницей, сейчас принесу. — откликается Прасковья Акимовна.
Мамка смотри на одну, на другую, на третью…
— Вы с ума сошли! Я — коммунист!
— И дед коммунист! — подбоченивается бабушка. — Однако ж, водил тебя к дьяку зашептывать зуб⁈
— Мама!
— Что мама? Я сорок лет уже мама! Не сахарная. Да брысь вы проклятые! Чтоб вы повыздыхали, чуть с ног не сбивают…
Вот так. Только что размеренность, созерцание, можно сказать, покой — и вдруг, динамика, неудержимая мощь! Скоро припомнят, кто эту бузу затеял и мне обязательно попадёт.
Дед ходит возле стены. Отсчитывает шаги. На изувеченном лбу поблёскивают очки.
— Скоро они там? Одиннадцать… двенадцать!
— Посуду моют.
— А с чего разгалделись?
— Про туфли мамкины говорят.
— Тако-ое… Поросёночка, Сашка, самое время купить. Завтра курятник начну перегораживать.