Конь храпит и путы рвет.
То ли шмель мохнатый кружит?
То ли пуля жалит влет?
Снова в путь. Погасло пламя.
Колея лежит в стерне…
В клетках мозга бьется память
О казачьей старине.
И подписался: Саша Денисов, ученик 6-го класса. На конверте, выше адреса получателя поставил пометку «здесь». Так принято (чуть не сказал «привык»).
Дочитывая газету, наткнулся я на образчик советской рекламы. Рубрика «Новые фильмы», заголовок «Весна на Одере». Ну, думаю, посмеюсь. Вчитался, а смеяться не хочется: 'Фильм рассказывает о последних днях Великой Отечественной войны на Берлинском направлении. Авторы сценария Н. Фигуровский, Л. Сааков не ставили перед собой цель точного механического воспроизведения на экране романа Э. М. Казакевича. Смысл фильма — показать путь на Берлин. Начало действия — канун форсирования Одера, конец его — утро следующего дня после взятия Рейхстага.
…На одной из остановок в карету подсел разведчик майор Лубенцов. Здесь он и встретился с хирургом Татьяной, с которой в 1941 году выходил из окружения.
— И занесло в такую глушь, под самый Берлин! — радовался этой встрече рыжеусый сибиряк.
Только капитан Чохов, у которого убили всех: мать, бабку, сестру, девушку выглядел по-прежнему угрюмым. Именно здесь, в карете и возникает конфликт между ним, ненавидящим немцев и жаждущим немедленного отмщения им за все беды и горести и Лубенцовым, которому ни война, ни кровь, ни бесчисленные несчастья, виденные и пережитые, не мешают оставаться человечным и добрым…'
— Чё ты тут? — Витька трогает меня за плечо.
— Тебя жду. Погнали!
Поднимаемся мы с ним вверх по лестнице. Минуем ресторан, зал ожидания, билетные кассы. Идём вдоль перрона. Там тень от деревьев, солнышко пробивается сквозь листву, радует яркими пятнами на сером бетонном покрытии. Хорошо! И у меня на душе светло: такую операцию провернул! Письмо Зинаиде Гагариной уже не моя головная боль, а почты СССР. Досадно немного, что не успел прочитать фамилию автора столь замечательной рекламной статьи, но газета лежит в кармане — это всегда успеется.
Витёк мне рассказывает, как ему удалось заработать бумажный рубль, чтобы отправить в Медвежьегорск Наташкину книгу, а я слушаю. И ничто не предвещает беды. Да и откуда бы ей взяться? В пределах видимости только один белобрысый пацан, и тот года на полтора младше меня. К тому же, ему не до нас. В который уже раз, он целится из рогатки по воробьям. Только хочет пульнуть — а они опять разлетаются…
— И тут этот дед мне говорит, — уже без азарта вещает Витёк, а сам в сторону этого охотника смотрит. Я тоже смотрю, интересно же, попадёт или не попадёт? — помоги погрузить в машину цемент и кирпич, а возле того дома… э, паря! Ты бы поосторожней, а то сегодня обходчик…
— Те чё, гулю на лобешник подвесить? — сузил зрачки паря и махом, навскидку отпустил шкураток. — Щёлк! — и бежать, нас-то двое!
— Крову мать!!!
Рта раскрыть не успел, а мой корефан вертикально опал, как тот часовой, которого только что снял вражеский снайпер, спрятал в ладони лицо и катается с боку на бок у меня под ногами. Никак в себя не придёт. Больно ему, обидно, псих накрывает. Он ведь того пацана окликнул с добром. Хотел типа предупредить, что дядька Ванька обходчик смотрит в его сторону и заодно показать, какой он, Витёк Григорьев, свой в доску. Думал, ему скажут спасибо и поклонятся в пояс, а тут такая ответка…
Смех и грех! Стою с бидоном в руке, еле сдерживаюсь, чтоб не заржать в голос. Не знаю, что делать: то ли другу своему помогать, то ли догонять стервеца, пока далеко не ушёл. Он ведь с насыпи ещё не спустился. Секундный какой-то ступор.
И тут Казия как подкинется, да как побежит! Смотрю, на лице ни синяка, ни царапины, хоть тут пронесло. Сунул бидон за живую изгородь, да за ним! Стрелок обернулся и тоже хорошо припустил. А сам на ходу камни из карманов выбрасывает, мешают они ему ногами перебирать.
Честно сказать, я бы его достал, если бы не смеялся. Поэтому ход не форсировал, держался за спиною Витька метрах в пяти. А ну как услышит? Это ж такая обида, что не простить!
Домчали короче, до пустыря, где через два года зажгут вечный огонь. Развернулись — и в обратную сторону, на порядок быстрей. Уже не до смеха. Там пацаны с того края играли в футбол. Шутка ли? — двадцать рыл! Увидели нас — и кодлой за своего! Попробуй таким, докажи свою правоту. Сначала затопчут, и только потом начнут разбираться: кто это был? Хорошо хоть, гнались они за нами чисто формально. Не жаждали крови. Самый последний около магазина отстал.
И вернулись мы с Витькой туда, где всё начиналось. К месту, с которого он окликал пацана. Там я ему и высказал: всё что думаю о его дурацкой привычке лезть не в своё дело. А он: