— Ну чё ты? Молоко ж твоё не украли…
Обиделся. Передёрнул плечами и под ближайший вагон. Будто бы я ему гулю на лобешник подвесил.
Было у меня хорошее настроение, да всё вышло. Нет, я знал что бабушка не будет ругать. Поход в магазин это такое дело: сегодня очередь семь человек, а завтра все двадцать. Бывает, и приходится ждать, когда молоко привезут. Достал из кармана газету, перечитал статью — не то восприятие. Слова кажутся слишком правильными, изюминки нет, личность автора сквозь строчки не проступает. А фамилия у него знаменитая: Н. Лесков. Только должность не очень — директор райкиносети. Нет, не пойду я на премьеру «Весны на Одере». И «Фантомаса» тоже не буду смотреть. Хотя… до него ещё надо дожить. А рожу того пацана я сфотографировал. При случае надо припомнить, как он мне настроение изговнял.
Вернулся домой — всё из рук валится. Съел две ложки борща — вырвало. Мамка померила температуру, положила в постель и вызвала на дом врача. Тут-то я и прессал. Всё, думаю, амбец тебе, Сашка! Письмо Гагариным написал, исполнил предназначение, теперь ты этому времени и нафиг не нужен.
Ведут меня в «скорую», а я взглядом со всеми прощаюсь, да себя матерю: что ж ты, падла, не мог Серёгу дождаться⁈
Глава 5
День открытых дверей
Место, в которое меня привезли, могло быть любым районом нашего города, но точно не территорией ЦРБ. Больно уж площадь несопоставима. Выйдя из «скорой» я увидел белоснежную хатку с крашеным чернью фундаментом, крылечко в одну ступень да пару фруктовых деревьев на убитой зноем траве. Был ещё редкий забор с вертикально прибитыми досками и два невысоких столба по обе стороны колеи. Ворот я не заметил. Наверно они были открыты в сторону улицы.
Как и любая хата, эта была разделена на не равные половины, а маленькая комната — ещё на четыре. Там нашлось место туалету и душу, апартаментам врача и миниатюрной прихожей. В палате за дверью свирепствовал тихий час.
Меня помыли под душем, одели в пижаму — полосатые штаны и тонкую куртку с нагрудным карманом. Мамка присутствовала где-то рядом, но не было времени даже посмотреть на неё. Иногда из-за моей спины она отвечала на вопросы врача, адресованные как будто бы мне:
— Чем в раннем детстве болел?
— Коклюш, корь, скарлатина…
Анализы, микстуры, таблетки… всё это так напрягало, что ноги тряслись. Скорей бы в палату, пока не закончился тихий час, а то не успею поспать. Это был редкий случай, когда никого не хотелось видеть. Даже её.
Мамка ушла. Забрала с собой трикотажные штаны и рубашку. Оставила только домашние тапочки и кособокое яблоко, которое я запомнил, когда оно ещё висело на дереве в конце огорода.
На нём и остановились глаза, когда, уже ближе к вечеру, опять обрели способность что-то осмысленно замечать.
Живой! — Не эмоции, а констатация факта. Они зашевелились потом, следом за калейдоскопом света, движений и голосов — стыд за свою животную радость и недавнее малодушие. Как, падла, не хочется помирать, когда живы те, кто тебе дорог!
Девчушка в хрустящем халате разносила по лежачим больным лекарства и градусники. В руке белый поднос, чем-то похожий на половинку фасоли. Таблетки туго завёрнуты в ватманскую бумагу, микстура в приплюснутых рюмках из толстого коричневого стекла.
— Так, кто это у нас, новенький? Ему, как всегда, больше всех!
Пью, чтобы скорей отвязалась, забиваюсь в изголовье кровати, закрываю глаза. Я себя очень нездОрово себя чувствую. Слабость, озноб, руки трясутся. Если б не градусник, который стремится выпасть из-под моей тощей подмышки, плюнул бы на всех и уснул.
Некоммуникабельность это болезнь моего детства. Сейчас, как раз, рецидив. Когда на меня смотрят больше одного человека, готов провалиться сквозь землю. А тут, кожей чувствую, всей палатой столпились и зырят. Интересно им. Новая рожа.
— Э! А ну отвалите! — голос с соседней койки. — Вы чё, не поняли? Дядь Юра, скажи пацанам чтоб отвалили!
Сквозь дрогнувшие ресницы вижу прикроватную тумбочку. Левее неё чьи-то босые пятки и край скомканной простыни.
— Слышали, что Чапа сказал⁈
Это уже ломающийся басок откуда-то из прихожей. Будто бы повинуясь ему, опять пришла медсестра:
— А ты у нас оказывается бука!
Из-под тёплой ладони сочится добро. Она помогает мне сесть, а потом и забраться под одеяло.
Дядь Юра или Дядюра? — Этот вопрос какое то время держит меня наплаву, но быстро сдувается. Уступает место небытию.
В три часа дня в филиал привезли полдник. Как я ни брыкался, ни говорил, что есть не хочу, а всё равно разбудили. До ужина я не больше не спал, а смежив ресницы, приглядывался к новому месту своей дислокации и шумному коллективу, который в нём обитал. Особенно интересовали две персоналии: Юра, который дядя, и Чапа — местный авторитет, взявший меня под защиту.