Тут уборщица мокрой тряпкой меня по заднице хлесь!
— Ну-ка, пострел, в койку! Будто не слышишь, что начальство приехало! Что ж ты неслухмянный такой?
Нырнул я под одеяло, а сам себе думаю: чей это голос на улице слышится, лёгкий такой, обволакивающий, знакомый-знакомый? Вроде все звуки чётко и правильно произносит, а кажется, что все они у него мягкие.
— Как он?
— Готовим к выписке.
— А можно на него посмотреть, побеседовать?
— Вам, Иван Кириллович, всё можно.
Пацаны затаились мышками, а меня чуть вместе с кроватью не развернуло! И мысль сумасшедшая весь разум из головы напрочь! Будто бы он, главный редактор Клочко, тоже помнит наше общее будущее. Как мы с ним бедовали в конце девяностых. Поэтому и пришёл навестить. Узнаю я его, не узнаю, это второй вопрос. Сунул копыта в тапочки — и во двор. Бабка уборщица за штаны пыталась поймать — да только куда там!
Выскочил на крыльцо, глядь: там народу хренова туча. Человек наверное десять. И все на меня смотрят.
— Вот, — говорит наша Надежда Андреевна, — это и есть наш Денисов!
Рядом с ней рыжая тётка — волосы крашены хной. Юбка на ней ниже колен чёрная в искорку и блуза из белого шёлка с жабо на груди. По глазам видно, начальство. Наверное, та самая Кнава, что почётные грамоты раздаёт.
А спиною ко мне он. Я Кирилловича не видал молодым даже на фотографиях, но тут же узнал по медвежьей осанке и стоптанным вовнутрь башмакам. Волосы по тогдашней моде зачёсаны строго назад и еле заметно кудрявятся на плечах. Всё в меру. Вчерашний вольный студент стал партийным номенклатурным работником. Изволь соответствовать.
Он ещё не до конца обернулся, а я уже точно знал, что увижу в нагрудном кармане рабочего пиджака тоненькую полоску носового платка (под цвет носимого галстука) и авторучку паркер. И глаза у него те же, молодые, со смешинкой в прищуре. Посмотрел на меня и говорит:
— Так вот ты какой, Саша Денисов. А ну отойдём, побеседуем. И я, и наши поэты очень хотели бы с тобой познакомиться.
Отвели меня к нашей скамейке, окружили и учинили допрос. Стишок, что я отсылал в газету сам по себе проходной. Но вижу, не верится мужикам, что кто-то в двенадцатилетнем возрасте такое сумел написать. И оскорблять недоверием тоже не хочется. Не для того шли. Я бы на их месте повёл себя так же. Сижу, отбрехиваюсь, делаю вид что никого из них не узнал, а сам себя мысленно матерю.
— Скажи-ка мне Саша, — от имени общества поинтересовался Иван Кириллович, — как давно ты сочиняешь стихи?
— Сколько себя помню, — осторожно ответил я.
— А как оно у тебя началось? — с лёгким нажимом в голосе, вставил вопрос Сашка Киричек.
Сволочь такая! — мысленно сплюнул я. — И этот человек был свидетелем на одной из моих свадеб! А вслух произнёс:
— Ну как? Услышу по радио какое-нибудь словечко, и хочется к нему ещё одно подобрать. Такое чтоб было складно: Мао Цзедун — хороший бздун. Ох, мамка ругалась! В угол поставила. «Чтобы, — сказала, — я больше такого не слышала!»
Алексея Данилова я опознал по железным зубам, когда мужики начали ржать. До этого сомневался.
— Наш человек! — отсмеявшись, сказал он. — Большие поэты всегда гонимы. Есть у тебя ещё стихи, чтоб рассказать без бумажки на память?
Я не стал выкобениваться и прочитал нараспев:
— Ехал казак, ехал домой,
Ехал в коляске с мамкой родной.
Было два зуба у казака
Остальные зубы не выросли пока.
— Вот это другое дело! — встрепенулся главный редактор. — Этот стишок я возьму. Мне как раз для этой подборки не хватает четверостишья. Только название нужно придумать. Или уже есть?
— Есть, — кивнул я. — «Казачье-заячье».
— А почему «заячье»?
— Да потому, что мамка того казака зайцем звала.
— Хо-хо-хо! — снова не выдержал Алексей Митрофанович, единственный из присутствующих, с которым я в прошлой жизни не пил, была между нами большая обида. — Я ж говорил, что наш человек! Название-то не хуже стишка. Одно без другого как будто уже и не существует. Ты, Саш, заходи по воскресениям в наше литературное объединение. Не пожалеешь. Поэты у нас сильные. Подскажем, научим. Да, Сенька?
Молчавший доселе Семён Михайлов, автор оды о кубанском борще, хмуро угукнул и продолжал стоять, сжимая между колен пузатый портфель. Старался, чтобы никто посторонний не углядел, что там не стихи.
Я дописывал последнюю строчку, когда привезли полдник. До этого мне успели растолковать, как найти подняться на второй этаж типографии и найти там ту самую комнатушку, где будет когда-то ютиться наша с Иваном Кирилловичем мелкокалиберная газета.