В общем, была эта встреча насколько спонтанной, настолько и бестолковой. Я трижды обдумывал каждую фразу, прежде чем что-то сказать, а мужикам и говорить-то ничего не хотелось. Всё было слишком уж непривычно: больничная обстановка, непьющий поэт-недоросль, какое-никакое, а городское начальство. И стакан не у кого попросить.
Прощание вышло под стать:
— Ну, беги.
— Угу.
В палате меня встретили как героя. Всем уже рассказали, что приехали из районной газеты, причём, специально ко мне. Столько мыслей теснилось в моей голове, столько эмоций! Ни о чём не дали подумать. Сразу:
— Зачем?
— Стишок, — говорю, — написал. Собираются напечатать.
— Про чё?
— Про жизнь.
— А ну, прочитай!
Про зайца не проканало. Пацаны слушали вежливо, не перебивали, но взрыва эмоций я не увидел.
— Складно, я так бы не смог. — сказал Чапа. Как смотрящий, именно он должен был выразить общее мнение. — Это конечно стихи, но какие-то они не настоящие. Настоящие стихи будто бы написаны для тебя. Вот послушай…
Сделав усилие, он прислонился к спинке кровати и вдруг, тихо запел:
Ночь надвигается,
Фонарики качаются,
Филин ударил крылом.
Налейте, налейте
Мне чару глубокую
С пенистым красным вином.
А если не хотите,
Коня мне подведите
И крепче держите под уздцы.
Тройками, парами
Едут с товарами
Муромским лесом купцы…
Чапа пел, как будто отсчитывал мелочь, где каждая копеечка на счету. Слова, будто капли с первой весенней сосульки, искрились в его глазах, падали медленно и весомо. Вряд ли когда-нибудь ему доводилось бывать в лесу, или ездить верхом на коне. Только в ней, этой песне он мог до конца насладиться своей молодецкой удалью:
Вдруг из-за поворота —
Гоп стоп, не вертухайся! —
Вышли два удалых молодца.
Товары повзяли,
Червончики забрали,
С купцами распрощались навсегда.
С червонцами большими
Поехали в Россию,
Зашли они в шикарный ресторан.
Всю ночь они кутили,
Наутро их схватили,
Отправили по разным лагерям.
Никогда б не подумал, что голос у Сашки Чаплыгина такой светлый и чистый. Судя по тексту, песня была дореволюционной. В ней присутствовали купцы, стало быть, спекулянты, насчёт грабежа которых совесть не возражала. Ещё в ней была какая-то глубинная энергетика, которая заряжала и слушателей, и певца. Заканчивалась она грустно:
А в лагерях, ребята —
Гоп стоп, не вертухайся —
Дадут тебе лопату и кирку.
А если вертухнёшься,
Домой ты не вернёшься
И будешь проклинать свою судьбу.
— Вот это про жизнь! — сказал кто-то из пацанов, когда певец замолчал.
Я ничего не ответил. Слишком много всего навалилось на меня в этот день открытых дверей.
Глава 6
Глава 6. «Знать» — это еще не «уметь»
За мной приехала мамка. Привезла школьный костюм, синюю выглаженную рубашку, сандалии и носки. Пока я переодевался, всё торопила: скорей, да скорей! Наверно, куда-то опаздывала. Пижаму я стопкой сложил на кровати, поверх одеяла, а сверху оставил свою форменную фуражку. Пусть остаётся преемнику.
Пацаны откровенно завидовали, особенно мелкие Вовчики. А Чапы в палате не было. Его после завтрака опять увезли куда-то на процедуры. Прощаясь, Чаплыгин сказал:
— Наверное, больше не свидимся. А если свидимся, буду рад.
Приятно удивил Ваня Деев: вынул из тумбочки связанную им сетку авоську и протянул мне:
— На! — сказал. — Когда ты себе ещё свяжешь? А так… будет тебе память о нас.
Подарок пришёлся как нельзя кстати. Я в него положил пустые полулитровые банки. Стеклянная тара у бабушки всегда на учёте.
В костюмчике было жарко. Мамка взяла меня за руку и вела за собой до самой автобусной остановки, на ходу успевая задать кучу ненужных вопросов: как себя чувствую, не болит ли живот, что ел и т.д. и т.п. Я отвечал односложно, чтобы не сбить дыхалку.
Сели на «единичку», идущую в сторону центра. Пахло в салоне бензином и потом. Со свободным пространством в автобусах марки «ЛиАЗ» всегда было туго. Люди «давили сало» до самой конечной. Многовато сидячих мест и узкий проход между креслами.
— Граждане, передняя площадочка, передавайте на билетики! — Мне иногда казалось, что кондукторы это кричат даже во сне…