В отличие от Куклина, я Надьку как женщину не воспринимал. Он же сразу положил на неё глаз. В кафешке за ужином сел за наш стол, стал осыпать её комплиментами и громко рассказывать, какой он крутой:
— Зашёл — мол, — как-то на книжный развал и вижу в одном из портфелей’Библиотечку поэта' со стихами Пастернака и рядом несколько экземпляров моего «Рудника радости»
— Почём Пастернак? — спрашиваю.
Тот в рифму:
— Пастерначок четвертачок.
— А это что за «Рудник»? Кто написал?
— Да ты не знаешь: автор из молодых, но талант. Отдам за пять номиналов…
Торчит моя дура, аж уши краснеют от гордости. Я ведь её ещё в автобусе просветил, что «Песню о первой любви» из кинофильма
«Попутного ветра синяя птица», тоже Куклин сочинил пополам с композитором Андреем Петровым. Она, кстати, у Надьки записана на главной странице её рукописного песенника. Ну, если кто забыл, вот:
Чайки за кормой верны кораблю,
А ветрам — облака.
Трудно в первый раз сказать: я люблю.
Так любовь нелегка…'
Подошла официантка, чтобы унести большие тарелки. Да тоже так и заслушалась:
— … Пригласили нас с Михалковым в старшую группу детского сада. Ну, воспитательница и решила продемонстрировать, какие у неё воспитанники подкованные.
— Ребята, — говорит, — угадайте, кто к нам пришёл в гости?
Перед вами писатель Сергей…
Те, хором:
— Михалков!
— А это поэт Лев…
— Толстой!!!
Это вот, «нас с Михалковым» прозвучало довольно таки нагло и мне показалось чистым бахвальством. Если даже они знакомы, мог бы сказать, что «с Сергеем Владимировичем». Слишком уж несопоставимые величины: Михалков и Куклин.
Лев Валерианович, между тем, очаровывал официантку. Что-то ввернул насчёт золотых её рук. Потом похвалил повара и солянку. А закончил свой спич просьбой: добыть для него банку маслин, до которых, как сам он выразился, «очень большой охотник».
Ну, старый блядун. Было ему лет сорок шесть — сорок семь, но выглядел намного моложе. Короткая стрижка, чистый покатый лоб с небольшими залысинами, иронично поджатые губы, азиатский разрез глаз, наполненных внутренней силой. Лидер по жизни. Его присутствие угнетало даже меня, не говоря уже о провинциальных бабах.
Чтобы переломить ситуацию, я тоже обратился к официантке, довольно таки симпатичной девчонке в моём вкусе. Попросил её принести заодно пачку «Космоса» или «Столичных». Обдав меня запахом «Красной Москвы», она наклонилась над моим ухом и еле слышно шепнула:
— Баы закъыт.
— Что⁈ — натурально не понял я.
— Баы! — чуть громче повторила она. — Баы, говою, закъыт!
— Ах, баы закъыт! — на автомате, сам того не желая, озвучил я вслух.
Официантка, краснея, подхватила с края стола поднос, громко сказала, глядя поверх моей головы: «Дъазниться нехаашо», а друг Михалкова окинул меня уничижительным взглядом.
В общем, за ужином Куклина невзлюбил только я. Остальные подключились чуть позже.
Из кафе нас отвезли в концертный зал, или какой-то кинотеатр с задрапированным экраном. Да, чуть не забыл: на этом этапе к нам подключились северодвинцы во главе с Колей Князевым — поэтом авангардистом, который в своих стихах использовал слова и жесты:
Ущипнули восклицательный знак.
И он удивился. Вот так:
Ещё в фойе питерский мэтр озвучил свои условия:
— Значит так, мужики, вам по четыре минуты на выступление, остальное время моё.
Так значит, так. Раньше нам как-то не приходилось выступать в подтанцовке, но желание гостя — закон. И потом, кто Куклин и кто мы? Его песни известны на всю страну, а наши ещё не написаны.
Я вышел на публику сразу за Вовкой Ревенчуком, мотористом архангельского «Тралфлота», чью книгу «Ночные вахты» недавно включили в планы издательства. Легко уложился в две с половиной минуты. Зал был заполнен не более чем на треть. И те, в основном, матросики срочной службы. Так что, без куража.