Жаль конечно что Витькину драку не посмотрел, но сделал зато хорошее дело. В кои веки к Ивану Прокопьевичу за дёгтем сходил. Своих кошаков мазать не стал, но по очереди достал их духовки и тщательно осмотрел. Тьфу, тьфу, тьфу, чисто пока.
Потом меня покормили, загнали под душ и отправили спать:
— Вставать-то в какую рань!
После улицы одеяло и простынь казались такими холодными, что по коже озноб. Будто с берега в речку нырнул. Лёг, привыкаю, прислушиваюсь к звукам и голосам у калитки. Минут через пять мамка заходит:
— Ещё не уснул?
— Нет.
— От Серёжи телеграмма пришла. Соскучился. Хочет приехать.
Какой уж тут сон! Ворочался до полуночи.
Глава 7
Мина для Горбачева
Если настроиться с вечера можно проснуться, когда захочешь. Автобус подъехал в восемь утра. К этому времени я успел умыться, позавтракать и выслушать инструктаж: что, когда и в каком случае на себя надевать. Школьный костюмчик был отпарен и выглажен, в кармане шелестел троячок. Тот, из которого Серёга окончательно вырос, тоже доведён до ума: перелицован, подогнан под мой размер с достаточным запасом на обшлагах. Он теперь считался парадным, был уложен в чемоданчик балетку вместе с галстуком «бабочкой» на резинке и шёлковой белой рубашкой, что тоже с плеча старшего брата.
В этом плане я отличался от одноклассников. Заплатки на жопе были у всех, а продвинутая одежда у меня одного. Серёга следил за модой и абы чё не носил. Если где-то не так, мог часами ходить за мамкой, повторяя как мантру: «Заузь, заузь…»
Провожали меня как положено. Пока автобус разворачивался в нашем проулке, на дорожку присели.
— Слушайся старших, — сказал дед.
— Не языкать! — поддакнула мамка.
— Рубашку не перепутай, — ещё раз напомнила бабушка.
Кроме меня и шофёра, в автобусе было семеро. Это все те, кто заходил проведать меня в больнице, и ещё двое, которых, как мне показалось, я никогда раньше не видел. Поэты сгруппировались в дальнем конце салона и продолжали безудержный спор, начатый ими задолго до моего появления.
— Доброе утро! — пропищал я, засовывая под кондукторское сиденье авоську с продуктами.
Приветствие будто бы растворилось в языках табачного дыма.
— Не будет!
— Слушай, что тебе говорят!
— Кажется, всех подобрали? — громогласно спросил водитель. — С богом тогда!
Я не обиделся. Подумаешь, не ответили! Зато сижу выше всех. Между мной и лобовым стеклом только длинный железный рычаг, что открывает и закрывает пассажирскую дверь. Она в ПАЗ-651 только одна.
Автобус поехал медленно. Сначала не набрал скорость, потом пересёк по краю, да по обочине глубокую грязную лужу, напротив смолы.
Там начинался рабочий день. Петр Васильевич жарил яичницу на электрической плитке, а дядя Вася Культя расправлял шланг и разворачивал раздаточную трубу. В нашу сторону никто из них не смотрел.
— Ну, здравствуй, Саша Денисов! Как, подготовился? Стишок успел сочинить? — Иван Кириллович выдвинулся вперёд, шлёпнул ладонью по спинке моего кресла.
Я не успел ничего ответить, а он уже обратился к шофёру:
— Там мужики просят в ларёчек на Офицерскую заглянуть…
Тот флегматично кивнул, свернул на обочину около Витькиной кладки, в два счёта распахнул дверь и громко сказал в глубину салона:
— Что сидим? Кого ждём? Тут пешком быстрее дойти. Через мостик — и метров семьдесят по прямой.
Выходить никто не спешил. Где-то там сзади шелестели рубли, звякала мелочь, концентрируясь в чьей-то ладони и, судя по звукам, трижды ссыпалась в один и тот же карман.
— Значит, говоришь, сочинил? Пошли, почитаешь.
Я следом за Иваном Кирилловичем вышел на улицу. Мы были не первыми. По каменистой отмели, сопя, гарцевал шофёр: босой, с закатанными выше колен брюками. Под ногами натужно чвякало. То там, то сям, вздымались синие пузыри. Как я понял, этот дядька хотел утопить в речке свою промасленную фуфайку чтобы она как следует, вымокла, а потом завернуть в неё стеклянную четверть с холодной водой. Заткнутая кукурузною кочерыжкой, она стояла здесь же, на берегу, рядом с чувяками. На уборочной комбайнёры только так и спасаются…
— Что ж ты молчишь, забыл?
Ничего не забыл, просто не знал как в такой обстановке читать стихи. Ждал, когда главный редактор обернётся ко мне. Забыл, что работа со словом для него уже стала почти рутиной. Он делал её на бегу, в паузах одного и того же телефонного разговора. Сейчас он склонился над отдельно лежащим бревном, проверяя его ладонью на чистоту.
Так значит так. Глядя в его затылок, я прочитал скороговоркой, без малейшего выражения: