Наверно подумал, что я ему позавидовал.
Вот как ещё с таким разговаривать? Начало меня потихонечку накрывать. Тут дело не только в тупости Казии. Какие-то девять дней мне осталось топтать этот радужный мир, а не успел ничего. Вон, дружбана своего никак не могу наставить на путь истинный. Слов подходящих, доходчивых так сходу не подберёшь…
Витёк выпрямился, посмотрел на меня с нагловатой усмешкой:
— Так чё ты сказать-то хотел?
— Повернись, — процедил я сквозь зубы, стараясь не сорваться на крик. — Пиджак изгвоздал. И брюки на жопе все в извести. Хоть чуть отряхну…
Сшибаю, короче, пылюку карающей дланью, да всё норовлю кончиками ногтей «горячего» Казие отпустить. И так же как он, с присестами, через действие, через два, втолковываю этому олуху всё, что на душе накипело:
— Тебя, — говорю, — падла, бог создавал по индивидуальным лекалам. Талант в тебя вкладывал, чтоб стал ты, козлина, Виктором Александровичем, а не Витьком Казиёй…
Тот слушал, слушал, да с разворота мне в рыло. И я тоже душу отвёл. Катаемся по асфальту, рычим, матюкаемся. Тут тётка какая-то в форточку:
— Ох, я сейчас милицию вызову!!!
Подкинулись мы — и не разбирая дороги: дворами да арками. Выскочили на какую-то улицу — будто в родной город попали. Тут тебе и грунтовка с ухабами, и белёные хаты с крашеными заборами, и вишни с тутовником по-над дворами.
Стали считать раны. На моём пиджаке надорван рукав, ватин из плеча торчит, нижняя пуговица на нитке болтается. Книга, которую Иван подарил, вся в пятнах мороженого. На лбу ссадина, сукровица сочится. Шестнадцать копеек из тех, что тётка на сдачу дала, где-то по пути обронил.
У Витьки двояко. С одежухой порядок, если грязь да остатки извёстки щёткой смахнуть. Даже деньги не потерялись. Он, падла, пятак и трёшку держал в кулаке. А вот с рожей полный атас: губа как у фотомодели после пластической операции, но все зубы целы и ни один не шатается. Бровь вздыбилась домиком, над скулой ещё одно рассечение. Хорошо хоть, кровища до рубахи не дотекла, обе ранки пылью забило. Хрен знает, откуда она на асфальте взялась?
В общем, попили кваску. Надо как-то до своих прорываться. И потопали мы наугад. Тут слышу, где-то поблизости мальчишеский голос по слогам произноситсчиталочку:
В нашей маленькой избушке
Кто-то пёрднул, как из пушки.
Раз, два, три,
Это верно будешь ты!
Мы на голос. А там, возле порушенной водонапорной башни, тесным кругом кучкуюся пацаны и девчонки. Всего человек десять — двенадцать. Спорят, кому водить, и требуют пересчёт. Тут я:
— Извините пожалуйста, не подскажете, где проживает поэт Иван Беляков?
Гомон утих. Народ обернулся, завис. Больно уж форма моего обращения не соответствовала внешнему содержанию.
— Чё он сказа-а-ал? — в ответку произнесло рыжее существо, густо усеянное разнокалиберными веснушками. В рысьих глазах полыхнул жёлтый огонь.
Не знаю как Витька, а я сразу почувствовал себя неуютно.
— Ищет Ивана Васильевича.
— Ну, того, который поэт, — затарахтели наперебой девчушки погодки в одинаковых ситцевых платьицах, — Слава, не надо! Ну, Сла-а-а-вочка!
Это вот, «Сла-а-вочка» звучало долго и мелодично, как припев после рэперского речитатива.
— А кто он такой? — негромко, но так, чтобы я тоже услышал, снова спросил рыжий.
— Кто ты такой? — продублировали вопрос сразу несколько глоток.
Ну, точно как в фильме «Афоня». Нет, надо ломать стереотипы.
Я с деланным наслаждением выбил обе ноздри, потом повернулся к своему корефану:
— Витёк, объясни сомневающимся, что я человек.
Рыжий сарказм понял и оценил. Спросил напрямую:
— Кто тебе Беляков? Родственник, что ли?
— Нет, просто знакомый. В гости приехали, вышли на улицу и заблудились, — так же по-человечески пояснил я.
— Наверно не местные?
— Из Лабинска.
— Угу, есть такой город. Ну, айда, провожу, если не боишься.
— А чё мне тебя бояться?
— Борзой, что ли? — хищно прищурился он, делая шаг вперёд.
— С кем как, — отпарировал я, делая два.
— Слава, не надо! — запричитали девчонки.
Вблизи рыжий казался не очень-то страшным и мало походил на бойца. Слишком тесная куртка и ни одной сбитой костяшки на узких запястьях. Судя по внешним признакам, он был бы не прочь подраться один на один, но не знал чего от меня ждать, и опасался потерпеть поражение в присутствии своей многочисленной свиты.
Веснушки на нём были похожи на пазлы разного цвета, размера и даже конфигурации. Будто пацан загорал голышом под совсем уже мелкоячеистой сеткой, порванной во многих местах.
Наступать было больше некуда: впереди чёрно-белые ромбики на вельветовой куртке. Отступать тоже: позади Витька Григорьев и честь нашего города. Мы с рыжим смотрели друг другу в глаза, как боксёры перед статусным боем. Эдакая проверка на вшивость.