— Чем доказать можешь, что к Белякову приехал? — спросил наконец он, когда ждать уже стало невмоготу.
Сам без потерь вынырнул из этого омута, и мне не пожадничал кинуть спасательный круг. В его положении и я б удовольствовался самой примитивной отмазкой, даже простым обещанием, что Иван Васильевич подтвердит. Только зачем блефовать, если козырь и так в кармане?
— Он мне сегодня книгу свою подарил. Там подпись его есть и сегодняшнее число, — сказал я, не упуская из виду жёлтые зрачки рыжего. — Она у меня с собой.
— Покажь!
— На шаг отойди! (Знаем мы это дело: ты руку в карман, а он тебе в харю).
— Ты тоже!
Славка ухмыльнулся и подмигнул. Приятно, мол, иметь дело со знающим человеком. Витёк за спиной с облегчением выдохнул.
Обложка была липкой. Поэтому я открыл книжку там где стоял автограф. То есть, пошёл с козырей.
«Земляку, юному поэту Александру Денисову с пожеланиями творческих поисков и находок».
Там слов-то тех, а Славка жевал их минуты четыре. То на меня поглядит, то на Витьку, то снова уронит свой ошарашенный взгляд в рукописное посвящение. У него на глазах рушился стереотип, что пацан пишущий стихи должен быть очкариком, паинькой, слабаком и как минимум, не возникать.
За рожу свою он больше не опасался, как, впрочем, и я. Куда там? — захочешь, не подойдёшь! Читал-то он вслух, все слышали. Окружили двойным кольцом:
— Дай глянуть!
— И мне! И мне!
А самая сообразительная девчонка из тех, что просили рыжего нас очень уж сильно не бить, та сразу к Григорьеву подошла:
— Ты тоже поэт?
— Не, — сориентировался он, — я этот… как его… журналист.
— А это не ваш автобус около нашей арки стоит?
— Откуда ж мне знать, какая из них ваша?
— Написано «пресса»…
— Тогда это точно он!
Провожали нас всем шамаром. Девчонки конвоировали Витька. Григорьев им втирал про грачонка, который упал из родительского гнезда, а он его типа того что, геройски на место вернул.
— А на обратном пути ветка под ногой обломилась, я ещё пару штук мордою сшиб, да кэ-э-к гепнусь прям на Санька! Если б не он, точно бы руку сломал…
Вот и верь после такого ужастика, что этот человек никогда не умел писать сочинения. Девчата по-бабьи охали, закатывали глаза, всплескивали руками и, не в пример мне, скрупулёзно, но бережно, стряхивали извёстку и пыль с его (моего) пиджака.
А рыжего на мякине не проведёшь. Он хоть и городской, знает какие следы остаются на теле после падения с дерева, равно как то, что грачи ставят птенцов на крыло в первой декаде июня. Молчал, молчал, да спросил:
— За что ты его?
— За дело.
— И правильно! Сразу видно, что бабник. Тоже, наверно, стихи сочиняет?
— Нет, — говорю, — Витька журналист. Вернее, он учится на журналиста. Тоже работа собачья. Ты его на дух не перевариваешь, а ему с тебя надо информацию снять. А от меня получил за то, что слишком многое из себя возомнил. Как напечатали его репортаж в «Пионерской правде», так и стал разговаривать через губу…
На улице с трамвайною линией обнаружилась бочка с квасом. Виднелся и наш редакционный автобус, возле которого утаптывали асфальт подозрительно много ног. Дошли мы сюда в несколько раз быстрей, чем убегали до этого.
— Дальше сами, — сказал рыжий, оценив обстановку — А нам в этот квартал нельзя. Можно запросто по ушам схлопотать не хуже твоего журналиста. Вот подрастут наши пацанята, тогда поглядим, кто кого будет по закоулкам гонять.
В общем, к дому, в котором живёт поэт Беляков, нас вызвались проводить две девчонки. Из тех как раз, что называли арку своей. И то хлеб. С ними веселей, и спокойней. Даже самый отъявленный хулиган заедаться не будет. Максимум, скорчит рожу кто-нибудь из мелюзги, да в нос пропоёт: «Жених и невеста, тили-тили тесто!» Но даже до этого не дошло. Слышу сзади:
— Явились пропащие! Вас уже все обыскались, с ног сбились!
Я увидел водителя ещё до того, как он это произнёс. В отличие от всех, он с ног не сбивался. Спокойно курил на крыльце магазина, из которого вышел пару минут назад. То ли нас поджидал, то ли не хотел отходить от дюралевой урны в форме полураскрытого лотоса покуда не бросит в неё изжёванный мундштук папиросы. Звали его, кстати, Василием Кузьмичом.
— Что, — спрашиваю, — ехать пора?
— А кто ж его знает, когда там у них будет пора? Сказали, чтоб ждали звонка и были на товсь.
Витька как тот глухарь на току. Ничего не слышит, не замечает.