— А вот и Саша Денисов! — прорвалось сквозь фоновый шум. — Что, Кронид, узнаёшь?
Не успел я что-либо сообразить, кто-то схватил меня за плечо и развернул лицом в сторону высоченного дядьки с густой вьющейся шевелюрой над покатым лысеющим лбом.
Тяжёлый занавес памяти медленно всколыхнулся, и сквозь него проступили смеющиеся глаза с тоненькой сетью морщин в уголках приспущенных век.
— Санька⁈ — недоверчиво вымолвил дядька, отступая на шаг, и повторил ликующе, — Санька!!! Какой большой! Надо же, весь в отца! Где он, как? Всё ещё…
Я что-то, кажется, отвечал, но часто отвечал невпопад. Потому, что не успевал за вопросами.
То, что Иван готовит сюрприз поэту Крониду Обойщикову, мне было понятно ещё на кухне, по телефонному разговору. Но мог ли я даже предположить, кто он такой? Смотрю и не верю глазам: да это ж добряк дядя Кроня! Наш бывший сосед по жилью в гарнизонном семейном бараке, флагманский штурман, который учил отца летать по приборам вслепую, а меня и Серёгу закармливал шоколадом из бортового пайка! (Его Галке было нельзя — диатез). Как жаль, что я не узнал этого в прошлой своей жизни. Где по случайности, где по наводке знакомых, нам с мамкой удалось отыскать трёх человек их тех, что бок обок с нашей семьёй кочевали по дальневосточным военным аэродромам: Майхэ, Романовка, Новороссия, Кневичи. Как сейчас оказалось, четвёртый и самый близкий живёт почти рядом…
Я потрясённо молчал, не в силах осмыслить всё, что вскипало в душе. Изречённое чувство есть ложь, оно не нуждается в слове. А Кронид говорил. И не было для меня ничего более важного, чем его голос. Ведь нас было только двое из его и моего прошлого. Даже Витёк сообразил, что он сейчас лишний и скучающе смотрел сквозь очки, делая вид, что знать, никого не знает и ведать, не ведает.
Память о небе, она для любого лётчика как сторож в кастрюле с закипающим молоком. Стучит, беспокоит, требует выхода. Был бы повод, даже такой мелкий как я, хлынет, не остановишь. Это столь сильное чувство, что после вопроса «а помнишь?» рефреном звучит восклицательный знак. Ответов не требовалось, что можно помнить в возрасте, когда к полному количеству прожитых лет прибавляется для солидности «с половиной»? Да если б я что-либо и спросил, он бы, наверное, ничего не ответил. Взгляд Кронида был уже там, где по весне зацветает лимонник. Он вспомнил и нашу семью, и Костю Кряжова, с которым летал в одном экипаже, и осетина Серёжу, не дотянувшего до аэродрома во время Корейской войны. Всплывали и важные мелочи: оказывается, отец играл вратарём в гарнизонной футбольной команде, никогда по утрам не завтракал и тоже писал стихи. Чтоб я не сомневался, процитировал пару строк:
Иду я лунною ночью.
Акации в белом дыму.
Встречаю девчат.
Только мне, между прочим,
Их взгляды совсем ни к чему…
Читая стихи, свои ли, чужие, Кронид закрывал глаза. А я всё замечал. К нам подходили люди с невысказанным порывом в очах. Выстояв пару минут и убедившись в тщетности ожидания, многие шли прочь, и уносили свои незаданные вопросы вниз по широкой библиотечной лестнице.
Кажется, кто-то поблизости нетерпеливо кашлянул, а может и по какой-то другой причине Обойщиков вдруг осёкся и сказал, как отрезал:
— Знаешь что? Ну-ка их в баню, эти мероприятия. Поехали к нам! Знаешь, как Галка обрадуется? Помнишь её?
— Ещё бы! — мгновенно откликнулся я.
Соврал, конечно. Что может быть выдающегося в существе, на которое ты взираешь исключительно сверху вниз, хоть оно и выше тебя ростом? А вот куклы её помню, сам пытался делать такие же.
В два взмаха карандаша она рисовала девичий контур. Тщательно прорисовывала лицо: красные губки бантиком и глаза, обязательно голубые. Две точки обозначали нос. Только волосы различались по цвету, длине и степени кучерявости. Потом в дело шли ножницы, и новая кукла принималась в семью — бережно отделялась от белой альбомной бумаги. На какой-то период она становилась «любимой дочерью». Галка «шила» ей платья, кофты и блузки, дарила модные туфельки. Ну, как шила-дарила? — вырезала из фантиков от конфет или разноцветной бумаги, оставляя на каждом предмете женского туалета короткие «лямочки», которые потом оборачивались вокруг талии, накидывались на плечи и там загибались. Полежит-полежит новый комплект одежды под стопкою книг, разгладится, сидит как влитой…
— А вот она тебя хорошо помнит, — не поверил в «ещё бы!» Обойщиков. — Всем наверное, рассказала про того медвежонка, с которым ты хотел познакомиться. Что стоим? У тебя вещи с собой?
— Сейчас, только нашим скажу! — выпалил я, подхваченный с места ликующим душевным порывом. Будто бы это просто: вышел из комнаты в коридор и постучался в двери напротив.