— На вот, — шепчу, — отволоки.
А он:
— Что я тебе, каждый раз буду ноги бить? Штуки три-четыре насобираю, тогда пойду.
В общем, сижу я, волнуюсь как школьник. Жду, когда Витёк снизойдёт. А уж когда он исполнил свою фирменную «цыганочку с выходом», меня вообще затрясло. Ну, думаю, сейчас что-то будет!
Тут, слышу, кто-то меня в спину толкает, и голос Кирилловича:
— Денисов, ты что, задремал? А ну, пересядь в крайний ряд! Я ж говорил: как только закончится обсуждение Киричека, на сцену выходишь ты. А он уже первый стих дочитывает!
За малым не прозевал: я очень люблю Сашкино творчество. Его «прозу жизни» в стихах:
Базар! По-нонешему рынок,
Послевоенный, озорной,
Ломился от крестьянских крынок
С молочной коркой золотой.
Мычали жалобно коровы,
Нуждой впряжённые в арбу.
Торгуясь, спорили сурово
За трёхкопеечный арбуз.
Народ, израненный и дерзкий,
В торговле был большой мастак.
И цену знал себе советский
Державный прогнутый пятак…
Слова что речной песок с крупными крупицами золота. Проза, а пробирает до дрожи. Так ведь оно и было. Буднично, лаконично и сухо. Как в телевидении без рекламы.
Ряды безногих инвалидов
Дымили крепким табаком.
Ни горя в лицах, ни обиды,
А только гул из кабаков.
Гуляли шумно плотогоны —
Лабинский загорелый флот,
В линялой форме участковый.
Один на весь торговый фронт…
Поэзию Киричека почему-то не обсуждали. Насколько я понял по ранее услышанным репликам, он в перерыве сцепился с Марком Владимировичем Кабаковым — столпом и родоначальником жанра поэтической маринистики. А как, почему, мне не ведомо. Наверное, заступился за кого-то из выступающих до него. Счёл критику в его адрес несправедливой. А «Солнцедар» по рубль семнадцать это вам не какое-то порошковое пойло.
Мы разминулись в середине читального зала. С высоты своего роста, Сашка мне на ходу подмигнул: не жохай, — мол, — пионэр!
Первым я опознал Льва Куклина. Он меньше всех изменился за минувшие десятилетия. Потом, как ни странно, Кассиля, хоть видел его только на фотографии. С остальными не успел разобраться, вот он и микрофон. Только как в него говорить, если его настраивали под взрослого человека, а мне и до стопорного винта в прыжке не достать? Уложишься тут, падла, в свои полторы минуты!
Ладно, думаю, прокатит и так. Если громко кричать, кто надо услышит. Только открыл рот, слышу, шевеление за спиной и кто-то меня в сторонку осторожно отодвигает. Не иначе один из великих снизошёл с трона.
Оборачиваюсь, подымаю глаза, а то право слово, натуральный сопляк. Лет эдак тридцать с лёгким начёсом. Смотрю на него: кто ж это может быть? По возрасту получается он — человек из семьи, проклятой моим поколением. На Раису Максимовну ни капельки не похож. Чуть ниже среднего роста, с волнистыми русыми волосами, по тогдашней литературной моде зачёсанными назад, чапаевскими усами, высоким покатым лбом и лёгкой грустинкой в карих глазах.
Так же, за плечи, пододвинул меня к микрофону, улыбнулся и говорит:
— Вот! Совершенно другое дело. Не волнуйся, здесь все свои.
Типа того что, читай!
А у меня голос дрожит и правая коленка трясётся. На старости лет отвык от публичности. В страшном сне представить не мог, что когда-нибудь снова выйду на сцену. Стихотворчество, как ремесло, считал делом стыдным. Люди, мол, могут подумать, что я сочиняю такую же точно хрень, что «звёзды» нашёптывают с эстрады. Типа
разных там гениальных равнин в белых клавишах берёзовых веток. Это, братцы мои, уже не равнина, а роща!
В общем, постарался, как мог. Даже про строгий клин не забыл. Волновался, правда, как никогда. Люди-то у меня в зале какие! И сами всё понимают, и других могут многому научить. Если бы не дрожь в голосе, я бы себе троячок с плюсом поставил.
Всё, думаю, хватит! Ну-ка их нафиг, такие переживания, надо линять. Только слышу у себя за спиной:
— То, что Есенин присутствует в каждой строфе, сомнению не подлежит. Но речь о друтом. Мне одному кажется, что этот стишок юный поэт сочинял вместе с отцом?
Узнаваемый голос с северной хрипотцой. Марк Владимирович, кто ещё? — понял я, ещё не до конца обернувшись, — он как никто чувствует подвох, и может задать в глаза самый нелицеприятный вопрос, ни мало не заботясь о том, как его слово будет воспринято окружающими.
А ведь, по большому счёту он прав. Стихи писались не мной, а тем человеком, которым я до недавнего времени был. Ну что я умел в прошлом своём 1967-м? Да ничего. Если отбросить рифмованные дразнилки первый поэтический опыт я бы датировал, как минимум, годом позже. До сих пор вспоминать стыдно: