Не знаю как Витьку, а меня дэцл взбодрило. Думал, что уже не усну. Но только поднялся в автобус, так стало тепло и уютно после речной-то прохлады, что не стал даже садиться возле окна. Лёг на сидение, свернулся калачиком и уплыл…
Высаживали нас с корефаном рядом с его мостиком. Кириллыч настаивал, чтобы меня довезли до калитки. Он, типа того что, моей матери обещал. А Кузьмич ни в какую:
— Я вам не трактор и не смоловоз! По светлому еле продрался мимо тех луж…
Слушал я их, слушал, пожитки собрал — и гайда! Мне в спину «Куда⁈», а я за Витьком, через кладку. Не гоняться же взрослым за мной? Постояли, развернулись, уехали.
Стою, как дурак. В одной руке пустая балетка, в другой сумка. Под мышкой костюм, рукав пиджака стелется по земле. Тут слышу:
— Санёк!
Мля!!!
Нет, темноты я давно не боюсь. Да не очень-то сейчас и темно. Прожектор с железной дороги почти до реки добивает. Неожиданно просто. Казия на моих глазах только что за угол заворачивал. А он:
— Что-то я вешалки не найду. Пошли на бревно, в сумке твоей поглядим. А то тут собаки гавчуть…
Вот падла! И в дыню не дашь. Если по справедливости, не за что.
Искали-искали, всю сумку перевернули, а они в пиджачке, за подкладкой. И как, умудрился?
Хотел я Витьку обматюкать, поднял глаза, а со стороны смолы чёрная тень на нас надвигается. Вздрогнул, но не успел испугаться, по силуэту понял что дед. В этом же самом месте я видел его во сне последний и единственный раз. Только тогда он шагал навстречу, в сторону дома.
— Дедушка, — говорю, — ты же умер?
А он мне:
— Отгул! Кобылянский подменил до утра…
Витька чё. Раз — и слинял, хоть у деда и не было хворостины. А я, блин, оторопел. Прям, мистика какая-то! И одет точно так же: чоботы «прощай молодость» со стоптанными вовнутрь подошвами, пузыри на штанах в районе колен, пиджак в чуть заметную полосу, да шляпа, сплетенная из соломы. Глянул в прищур:
— А ну-ка домой!
И попробуй ему объясни, что запарка у нас. Слова не вставишь в своё оправдание.
— Там бабушка с мамой все глаза проглядели. Ждём пождём, ждём пождём. Будет тебе на орехи…
Ждут они, как же! Островок миновали, издали вижу, что в доме ни огонька. Трава возле калитки усеяна жёваными «бычками». Это наверное дед устроил себе внеочередное ночное дежурство, увидел издалека стоящий автобус, пошёл разбираться, что там, да как. А то и ходил не один раз…
Спал на полу, под круглым столом. Дед просветил направление спичкой и шёпотом на ухо:
— Туда, только тс-с-с!
Долго ворочался, всё представлял, как буду рассказывать мамке о встрече с дядькой Кронидом. То-то она обрадуется…
И сон мне приснился такой, что словами не передать. Ну, прям, картинка из прошлого. Будто идём мы всей нашей семьёй в сторону станции по той стороне железной дороги. У всех чемоданы, сумки. Дед прёт самодельный ящик, похожий на деревянную клеть. В нём краснобокие яблоки. Только мы с бабушкой налегке. Я у неё вместо ноши. Ведёт она меня за руку и говорит:
— Ты ж не забудь! Если кто-то в дороге спросит, сколько тебе лет, всем отвечай, что пять…
Утро нагрянуло вместе с Витьком. Ну как утро? — кроме меня никого уже в доме не было. Мамка ушла в школу, дед неизвестно куда, а бабушка на островке выкапывала молодую картошку.
— Ну, ты и спать! — сказал корефан. — И куда в тебя столько влазить? Ну что, достал?
— Кого? — не врубился я.
— Забыл, что ли? Крючья для вешалки из пиджака!
— Когда б я успел? Ладно, сейчас гляну. Может, зайдёшь?
— Не! — отшатнулся он.
— Ну как знаешь…
— Слышь? — Витька придержал меня за руку — твой дед про меня вчера ничего такого не говорил?
— А он тебя видел? Я сам не заметил, когда ты слинял.
— Ну, слава богу! А то я за баком сидел. Боялся тебя позвать, пока он на суд не ушёл…
Какой суд? Почему суд?
Пиджак был заштопан и выглажен. Я нашёл его, где обычно, на спинке стула, поверх своих парадных штанов. Трофейные вешалки дружбана тоже разыскивать не пришлось. Бабушка их положила на стол, рядом с будильником и книжкой «Лесная сказка». Как это она всё успевает?
Пока я отсутствовал, пацанов у калитки прибыло. С какого-то хрена к Витьку присоседился Жох. Сел, падла, на наше брёвнышко, как будто мы с ним не в контрах, и светские беседы разводит.