Увидел меня — слинял. Я б его сам шуганул, да Быш с Овцами нарисовались, Валерка (наш атаман) и младшенький Сасик — куда ж ему без него? Меня чуть ли ни за грудки по поводу своего матча-реванша. Я, мол, кругом виноват, что у них до сих пор не срослось. И главный вопрос: «Когда⁈»
— Давайте, — говорю, — завтра.
— Не, — заартачился атаман, — завтра нельзя. Завтра папку из больницы выписывают. В обед будем встречать. По мне так сейчас.
— Ага, по жарюке? — не согласился Музыка-старший. — Если сегодня, то вечерком, часика в три-четыре.
Валерка:
— Тогда в пять!
Это ж он хочет, чтобы его атаманское слово стало последним! Был у меня в душе подспудный протест и желание его обломать, да времени подходящего не придумал. И сегодня неохота и завтра…
— Ладно, — сказал, — замётано. В пять так в пять. Там же, около школы?
— Ага. На новом футбольном поле, где раньше кукуруза росла.
На том разошлись. Валерка пытался зазвать меня «на зернуху», испытывать новый пОджиг. Я отказался. Соврал что, мол, бабушка отправляет за молоком. И как всё равно накаркал. От порога:
— Сашка! Ты иде?
— Иду, ба!
Витёк меня за руку:
— А крючки⁈
Я и забыл! С этим футболом, совсем у меня мозги набекрень.
— Держи, — говорю. — Только не уходи никуда. Есть к тебе пара вопросов.
На малейшую недосказанность Витька ведётся как лягушка на листочек акации. Ну, думаю, сейчас я тебя заболтаю, так памороки забью, что ты у меня махом проскочишь мимо своего мостика до самого железнодорожного магазина. Стрёмно идти одному. Ну как на кодлу нарвусь? Остался ко мне у Дзяки большой неоплаченный долг.
Вернулся с трёхлитровым бидоном. Григорьев уже танцует от нетерпения. А я ему в лоб:
— Ты чё это, с Жохом совсем скентовался? Он тебе чё, братом родным стал⁈
Придавил я Витька, короче. Чтобы податливей стал. Он такого наезда, ясное дело, не ожидал. Начал оправдываться:
— Да вот, — говорит, — Санёк, мы ж с Жохом теперь в одном классе будем учиться. А там, в 5-й школе, семсовхозовские богуют. В общем, всем пацанам с нашего края надо держаться одной кучей. А то зашугают, затуркают…
Чешем мы с ним по шпалам. Витька за мной как привязанный. Я слушаю, он рассказывает и, типа того, выдыхается. Самое время подбросить новую тему. Спросил у него о причинах товарищеского суда и кто бенефициар.
— У-у-у! — Григорьев аж взвыл. — Там бабка Данильчиха с соседкою поскублись. Колодезь у них на меже заилился в прошлом годе. Вот заспорили, чья очередь людей нанимать, чтобы очистили.
С тех пор и пошло. То одна у другой курицу пришибёт, то кошонка задушит. А на неделе вцепились друг дружке в патлы…
Витёк что глухарь. Если токует, ничего в округе не замечает. А я меж вагонов смотрю: что-то мне та картинка до боли напоминает.
Толкнул его в бок:
— Ну-ка позырь!
Тот:
— Гля, вроде бы наш ПАЗик. Или не наш? Сходим, разведаем?
Спускаемся с насыпи, как будто из настоящего во вчера.
— Точно наш! — подтвердил Витёк.
Самое натуральное дежавю: те же лица, тот же автобус. Только все какие-то озабоченные, да вместо таблички «Пресса» на лобовом стекле висит теперь другая — «Служебный».
Василий Кузьмич топчется босыми ногами по синей фуфайке на отмели, матерится сквозь зубы. Главный редактор маячит возле открытой двери своего редакционного ПАЗика, кулаки за спину заложив. Сделает шага четыре, перекатится грузным телом с пяток туфлей на носки, развернётся — и в том же темпе назад.
Витька рад, что сорвался с крючка. Камушки подфутболивает, что-то щебечет, а у меня что-то внутри ёкнуло, оборвалось и упало вниз живота. Не, думаю, «это ж-ж-ж неспроста». Автобус прислали за мной. А коли прислали, значит, пошла в Краснодаре движуха по делу писателя Титаренко. Я там у них главный свидетель, а может, подозреваемый.
Подхожу на негнущихся цырлах:
— Здравствуйте! — говорю.
Иван Кириллович вздрогнул, оступился на полушаге:
— Саша Денисов? А я тебя без костюмчика не узнал. Ты как здесь?
— Да вот, иду в магазин. Бабушка послала за молоком.
Я думал, что редактор обрадуется, что так скоро меня разыскал. Ну-ка, скажет, беги скорее домой переодеваться! А он отмахнулся расхожими фразами, типа того что, пионер всем ребятам пример, и должен во всём помогать взрослым.
Витька, тем временем, через кладку «хамылю, хамылю…», а я, падла, стою как оплёванный. Нутром понимаю, что человеку не до меня, а всё равно неприятно. И радость какая-то тоже присутствует по соседству: если меня с собой не зовут, значит, вчера обошлось.