— За пивом никак? — оборачиваюсь, а то Киричек с тем самым портфелем. У него, единственного из всех, в глазах оптимизм. Как тут не улыбнуться в ответ?
Я ему:
— Здравствуйте!
А он:
— Ну что, пионэр? Нехорошо обманывать взрослых дяденек! А то станешь таким же двуличным как давешний Титаренко и тоже к американцам перебежишь. Сидит сейчас в ихнем посольстве…
У меня и душа в пятки. А Кириллович чуть не подпрыгнул:
— Александр Васильевич, я же предупреждал: никому!
Тот тоже буром попёр:
— Что, если б я этого не сказал, он бы обратно перебежал?
Стоят друг перед другом, сжав кулаки. Здоровые мужики, а ей богу, как пацаны!
Сплюнул, в конце концов, главный редактор, в автобус полез. Тут-то я Киричеку и говорю:
— Когда это, дяденька, я вас хоть в чём-нибудь обманул⁈
А у того в глазах погас огонёк, остался один дым. Видно, что на душе кошки скребут. Но улыбнулся мне через силу:
— А ну, пионэр, напомни, что ты тут давеча говорил. Почём в вашем ларьке «Рубин»?
Я, честно сказать, даже не понял, что он собирается пошутить.
— Как, — говорю, — почём? По девяносто восемь копеек!
А он мне:
— Я тоже думал, что девяносто восемь. А продавщица сказала, по рубль две!
— Вчера же… — промямлил я, окончательно сбитый с толку.
— Вчера да, — перебил меня Сашка. — Только поэтому я тебя и прощаю. Поехали со мной, пионэр, мороженым угощу!
— На конференцию?
— По мотивам. Там, говорят, случайно нашли бумаги с планом побега. Сообщник этого Титаренко выбросил в урну, да прогадал. Кто-то из наших проявил бдительность. Теперь не уйдёт. Поехали, хоть посмотрим в глаза подлецу.
— Не, — говорю, — нельзя мне. Бабушка послала за молоком.
— Киричек! — крикнули из глубины салона. — Тебя ещё долго ждать⁈
— Да иду я уже, иду! — И ушёл.
Одно моё слово, и я снова стал бы частичкой этого коллектива, если, конечно, Сашка не прикололся. Жил бы его заботами и общей тревогой, а не стоял на обочине. Жизнь это череда повторяющихся случайностей, и каждая со своим непредсказуемым результатом. Не отошли я в газету стишок, торчал бы сейчас Евгений Максимович в гостиничном номере над очередной рукописью. Жалко его…
Когда ж он, падла, успел⁈ Суток ещё не прошло. Не иначе, гад, на такси. Эх, если б вчерашний день можно было вернуть назад, ни за что б, ни сел за это письмо.
На горизонте кудрявилась пыль. Пахло несгоревшим бензином. Пирамидальные тополя процеживали солнечные лучи, всхлипывала река. Жалей, не жалей поздно теперь. Проехали. Надо жить.
А где-то в альтернативном реале мой озабоченный брат сидит за фамильным круглым столом в нашей большой комнате, ставшей невысокой и маленькой. Решает задачку со многими неизвестными. Сорок дней на носу. Как ему меня помянуть на восемнадцать штук, да так, чтобы перед людьми не было стыдно? Кого я сейчас больше люблю: тех, кто со мной здесь, или оставшихся там?
Так, перескакивая с мысли на мысль, как со шпалы на шпалу, я брёл по железной дороге. Куда и зачем, совсем из головы вон. Мог запросто проскочить мимо магазина, если б не сын бабушки Кати. Чуть было не столкнулись: я вправо, он вправо, я влево и он влево. Подымаю глаза: Лёха Лыч! Небрит, рот до ушей, фикса пожаром на солнце горит. Исхудал, поятное дело, на студенческой сухомятке, но одет, как обычно, с иголочки. Нейлоновая рубашка немыслимой белизны, брючата из армейской диагонали, расклешённые от бедра, лакированные «колёса», заострённые на носках, в районе большого пальца.
Жарко ему в синтетике, морду хоть отжимай, но рад:
— Здорово, Сашок, не узнал?
Ага, обознаешься тут!
Лёха старше меня на пять с половиной лет. Как ни расти — не угонишься. В округе его сызмальства уважали. Сверстники малость побаивались, родители ставили в пример, а старики дивились, что у такой боевой бабы как Пимовна, вдруг появился на свет спокойный и рассудительный сын. Могу подтвердить. С виду вахлак вахлаком, не хвастун, но когда надо — смелый до безрассудства.
Лыч, кстати, не кличка, а просто фамилия. И баба Катя — Лыч, но так уж на улице повелось, что все её величают Пимовной, а сына конкретно Лёхой Лычом. Это не потому, что внук атамана, заслуги семьи дело десятое, такое вот, сложносочинённое прозвище самомузаслужить надо.
Был он чуть младше, чем я сейчас, когда обезумевшая лошадка вдруг понесла, не разбирая дороги, пьяненького дедка вместе с его бричкой. Я в комнате был. Письмо на Камчатку писал печатными буквами: «Здравствуйте мама, папа и братик Серёжа! Я жив-здоров, хорошо кушаю и гуляю…»