Однако же, на деле нет ничего неправильнее такого представления о них обоих, уже по одному тому, что в Палестине и на прибрежьях Средиземного моря никогда не строили деревянных домов, а исключительно самодельные палатки (рис. 44) или дома из камня (рис. 45 и 46), почему и никаких плотников, похожих на современных, там не было.
В греческом подлиннике стоит совсем не плотник, а тектон (τέκτον), что значит зодчий. А зодчие и в то время были ученые архитекторы и, кроме того, соединялись в замкнутый союз и обладали многими профессиональными тайнами. Впервые тектоника, или по-нынешнему архитектура, повидимому, зародилась в Египте, или, во всяком случае, в стране, где, как и в Египте, много известковых отложений или рыхлых известняков, годных для приготовления связующего камни цемента. Как и все остальное, добытое наукой в то время, это свойство пережженного известняка образовывать при достаточном количестве воды тесто, способное через несколько часов отвердевать и прочно цементировать влепленные в него камни, держалось в строгом секрете. Тайна эта сообщалась только посвященным, т.е. христам, или назореям тектоники.
Такие же христы были и у других тогдашних наук. Высшая степень, в лице великого магистра, обладала, повидимому, тайнами всех тогдашних наук: математики, сводившейся еще к арифметике и геометрии; белой магии, как искусства вызывать призрачные образы с помощью зеркал и творить чудеса различными химическими реагентами; медицины, основанной на знании свойств различных трав и отчасти на гипнотических внушениях для излечения нервных болезней, что уже граничило с областью черной магии, вызывавшей призраки, а также различного рода способов предсказания будущего как по линиям на ладонях рук, так и по облакам, особенно же по движениям небесных светил и по необычным явлениям в природе в роде комет, считавшихся небесными ангелами, посылаемыми то с добрыми, то с грозными вестями.
Тектоника, или искусство строительства, в котором специализировался по Марку «Иисус», занимала в этом коллективе тайных наук древности одно из самых почетных мест, так как во главе зодчих стоял, по древним представлениям, сам «строитель неба и земли». И организация этого союза была очень строгая. Так, Страбон (кн. IV) говорит, что привилегией строить храмы, театры и другие общественные каменные здания в Малой Азии, в Сирии, Персии и Индии обладали только одни «дионисианские мастера». Члены этой ассоциации будто бы были в теснейшей связи с дионисианскими таинствами, отличались от остальных смертных своими скрытыми познаниями, позволявшими им творить чудеса в глазах непосвященных, и узнавали они своих собратий по тайным знакам и паролям. Подобно масонам (т.е. «каменщикам», ведущим оттуда же свое начало), они были разделены на ложи, или общины, под различными именами: так, одна ложа называлась община Атталлисов (κονόν των Άτταλισών), другая — общиной запертого сосуда Сомморы (κονόν της έχινο Σομμορίας). Самое имя дионисианские значит богосхваченные.
Все это, конечно, относится Страбоном к глубокой древности так, лет за тысячу до начала нашей эры. Но, даже и допустив, что это правда, мы все же можем сказать: в таком же точно виде все это оставалось и в середине IV века, а потому остается только изумляться, что за целые полторы тысячи лет не было сделано этими «дионисианскими мастерами» ни одного нового открытия, ни одного усовершенствования техники, что находится в полном противоречии с общей историей человеческой культуры и с ее эволюционными законами.
Но я не буду более распространяться об этом предмете, так как для моей цели достаточно и сказанного. Из всего, что, я говорил, ясно одно: Иисус, или Осия, как его имя произносили сирийцы, или Ехошуа, как теперь произносят раввины, а в переводе просто «спасатель», происходил из культурной семьи.
В своей юности он получил, как будет показано далее, в центре культуры первых веков нашей эры — Египте — высшее по тому времени образование. Как видно из всех Евангелий, он знал и магию (рис. 47), и алхимию, и искусство лечить нервных больных посредством внушения (рис. 48), и сверх всего этого был еще, повидимому, и талантливым зодчим. И не без основания евангелист Иоанн мог вложить в его уста такую гордую фразу:
«Разрушьте храм, и я в три дня восстановлю его» (Иоанн 2, 19).
Таков был человек, которого учение, а более всего «небесное знамение» при его неудавшемся столбовании, дали новое направление назорейству, или христианству, или по-русски: священничеству, существовавшему и до него.
Но прежде чем приступить к восстановлению его биографии согласно с принципами современной точной науки, нам необходимо разъяснить еще одно историческое недоумение в истории христианства. Вот русский перевод с греческого языка обычного символа православной веры, т.е. тайного пароля, по которому последователи «спасателя-священника» (по-гречески Иисуса Христа) могли узнавать друг друга.
1) «Верю в одного бога отца, вседержителя, творца неба и земли, всего видимого и невидимого,
2) и в одного властелина нашего Иисуса посвященного, сына божия
3) единородного, рожденного отцом прежде всех веков, света от света, истинного бога от истинного бога; рожденного, не сотворенного, единосущного отцу, которым все было сделано, сшедшего с небес и воплотившегося от святого духа (света и воздуха) и вочеловечившегося в деве Марии,
4) распятого за нас при Понтийском Пилате, страдавшего и погребенного и воскресшего в третий день по писанию и снова грядущего со славою судить живых и мертвых, и его царству не будет конца,
5) и в единого святого духа (света и воздуха), животворящего властелина, исходящего от отца, прославляемого и славимого с отцом и сыном, говорящего через пророков,
6) и в единую святую апостольскую церковь.
7) Провозглашаю одно крещение для оставления грехов, жду воскресения мертвых и жизни будущего века. Да будет так».
Этот символ очень древний документ и несомненно существует более тысячелетия. В первой своей части он и до сих пор приписывается многими православными теологами-историками еще Никейскому собранию ученых и теологов, относимому ими к 325 году, т.е. ранее вычисленного нами «распятия» Иисуса и его «воскресения из мертвых». Но даже и по самим православным первоисточникам (рукописей которых, опять повторяю, нигде на свете нет, а существуют только печатные издания XVI века, после которых данные в типографию рукописи почему-то систематически уничтожались их владельцами, этот «признак веры» обсуждался, редактировался и пополнялся на Константинопольском соборе в 381 году (Сократ Схоластик V, 8 и современные историки), т.е. через 12 лет после вычисленного нами столбования «спасателя», что и понятно само по себе. Ведь вопрос о том, кто был этот «учитель», столбованный и воскресший, «являвшийся потом многим» и затем пропавший и напрасно ожидаемый, должен был подняться впервые не через триста (!) лет после его появления, как это выходит по историкам-теологам эпохи Возрождения, за которыми слепо следуют современные, а как раз именно на второе десятилетие после его столбования. Первое десятилетие, как я покажу далее, он мог быть еще жив, а потом его ученикам, Иоанну, Савлу, и его братьям, Иуде, Иакову и Симону, еще можно было ждать его со значительной надеждой и уверять публику, что «вот он придет скоро, как тать в нощи». Но когда наступило уже второе десятилетие после его столбования и ничего серьезного не произошло в мире, тогда в верующей публике, понятно, началось разочарование, а среди скептиков и насмешки. Появилась, наконец, необходимость сделать общее совещание верующих и решить, как же дальше быть? Ликвидировать ли новую религию или выработать такую идеологию, которая объяснила бы положение дел? Мы видим, что Константинопольский собор выбрал второй путь.