Боль накатывала волнами, и Дженни упала на асфальт. «Тужься!» – подсказала ей интуиция. Дженни проползла мимо арендованной машины на середину тротуара и легла на спину, не в силах шевельнуться. Каким-то чудом она сумела повернуться так, чтобы видеть свой дом, семейное гнездышко, которое они с Томом купили восемь месяцев назад. Они надеялись, что это начало совершенно новой жизни. Для Дженни дом стал местом, где до неузнаваемости изменился ее любимый человек, где разрушился ее брак. В глубине дома (на кухне!) полыхнула вспышка, раздался хлопок, за ним страшный грохот – и дом взорвался, ярко осветив ночь. На тупичок Уолдроп-авеню посыпались осколки, куски дерева и металла. Под страшный дождь попала и Дженни.
Соседи высыпали на улицу и окружили Дженни. Они говорили о ней, убирали с нее обломки и осколки, ужасались рваным ранам. Кто-то спрашивал, как она себя чувствует, что стряслось и где Том. Кто-то попытался усадить ее, но Дженни рявкнула: «Не трогайте меня!» По разговорам она поняла, что как минимум один человек вызвал «Скорую» и пожарных.
Потом Дженни думала только о родах. Замелькали яркие мигалки, завыла сирена – в тупичок Уолдроп-авеню приехали пожарные, «Скорая помощь», полиция. Дженни видела их сквозь туман. Свернув одно одеяло, Андреа положила его ей под голову, а другим накрыла. Фельдшер «Скорой помощи» стала объяснять, как лучше тужиться, и спросила, не переложить ли ее на каталку. Дженни с улыбкой покачала головой.
– Нет, лучше тут, – сказала она, не сводя глаз с дома. Ей хотелось родить ребенка, глядя на мужа.
Когда полицейские и медики все же подняли ее, чтобы отнести в машину, она отбивалась с дикой яростью, сильно удивив и себя, и их. Дженни решила, что, если кто-то пострадал, она извинится потом.
Девушка в форме, которая помогала Дженни тужиться, заглянула ей в глаза, без слов сказав, что все понимает. Что поможет ей родить ребенка посреди улицы перед сгорающим дотла домом.
Копы отошли от машин, чтобы удержать растущую толпу подальше от пламени и от роженицы. Кто-то из соседей вернулся домой, кто-то остался поглазеть. Пожарные безуспешно боролись с диким огнем.
Девушка в форме продолжала помогать и подсказывать, а остальной мир отдалился, даже боль. Дженни послушно выполняла команды фельдшера, но ее вниманием по-прежнему владел дом, пожираемый пламенем. Вдруг в алых языках мелькнет кто-то живой? При одном раскладе это будет счастьем, при другом – кошмаром.
Когда забрезжила холодная заря, Дженни напряглась в последний раз, и ребенок вышел. Дженни заплакала. Не от боли и не от злости. Она плакала от радости. Ее дочь – их дочь – появилась на свет.
Девушка в форме перерезала пуповину и завернула младенца в одеяло из кареты «Скорой помощи». Дженни медленно села, и фельдшер протянула ей молчащий сверток. Проснулась паника: неужели младенец мертв? Неужели все ее усилия, все радости и беды, через которые прошли они с Томом, были напрасны?
Нет, глаза у девочки были открыты, малышка смотрела на мать с откровенным любопытством. Слезы текли в три ручья.
– Поздравляю! – Фельдшер тоже не сдерживала слез. – У вас девочка.
Дженни кивнула, глядя на личико дочери, в ее прекрасные глаза. А потом от радости перехватило дыхание.
У девочки были глаза Тома.
От автора
Для начала признаюсь, что подвалы всегда меня пугали. Спускаться под землю, чтобы посмотреть телевизор, достать продукты из морозильной камеры или инструменты для борьбы с растительностью на заднем дворе… прикольно, но страшновато.
Отчетливо помню подвал в родительском доме. Он делился на две зоны. В первой стояли наш единственный телевизор и то один, то два дивана – в зависимости от… Даже не знаю, от чего это зависело. Я проводил там немало времени – смотрел классные/ужасные телешоу восьмидесятых, разбирал свою коллекцию комиксов. Другая зона, отделенная стеной и реечными дверями, оставалась необустроенной. Там были печь, топившаяся постоянно (по крайней мере, зимой), серый бетонный пол, горы хлама, который мы прятали от приличных людей, и, разумеется, холодильники, огромная древняя морозилка и запасной холодильник, еще древней ее.
Холодильник стоял вплотную к торцевой стене в самой жуткой части подвала. Порой, когда я спускался туда, чтобы достать что-то из древнего холодильника, во мне просыпалось «паучье чутье», и я впадал в полуобморочное состояние (с кем-нибудь такое случается в новых/странных местах? Нет? Со мной тоже нет.).
Поэтому сперва хочу поблагодарить дом на Хейден-авеню в Виндзоре, штат Коннектикут, в котором я провел первые восемнадцать лет жизни и еще пару лет и месяцев по окончании колледжа. Я люблю этот дом. Даже плохие воспоминания о нем, например об ужаснейших закутках подвала, на деле чудесные.