Они сели в свои чёрные машины и уехали, забрав с собой не жизни, а сами души его родителей. Статический шум прекратился. Дождь снова пошёл. Мир обрёл цвет.
Когда приехала полиция, они увидели лишь искорёженную «Тойоту» и подростка в состоянии глубочайшего шока. Официальная версия: трагическая автокатастрофа на мокрой дороге, тела родителей выбросило из машины и унесло быстрой рекой, протекавшей под шоссе. Тела так и не нашли.
Хироки не стал спорить. Как объяснить им то, что он видел? Как рассказать, что твоих родителей не убили, а стерли? Что их последние крики нарушали законы физики?
С того дня его прежняя жизнь осталась в воспоминаниях. В себе он видел лишь оболочку, ходившая в университет, подрабатывавшую в издательстве. Опустевший сосуд, до краёв наполненный статическим шумом и памятью о застывших в воздухе каплях дождя. Год он жил в этом безмолвном, монохромном аду, и никто не видел трещин в его реальности.
Никто, кроме той, что однажды ночью постучит в его окно на третьем этаже. Она узнает его шрам. Ведь у неё был такой же.
***
В городе Минамикава, где реки, чёрные и ленивые, как вены на старческой руке, резали землю на острова скорби, Хироки Танака отбывал свой срок. Год. Триста шестьдесят пять оборотов планеты вокруг своей оси, каждый из которых лишь глубже вкручивал в его череп память о том дне. Его квартира на третьем этаже старого, вросшего в землю дома была не жильём, а мавзолеем. Здесь время остановилось, задохнувшись в пыли на фотографиях улыбающихся людей, которых стёрли из бытия.
За окном канун Нового года скалился мириадами огней, но для Хироки это была лишь иллюминация на стенах его личной тюрьмы. Снег валил стеной, густой и тяжёлый, словно небеса исторгали из себя саван, чтобы окончательно похоронить этот проклятый город. В углу комнаты беззвучно кривлялся телевизор — призрак чужого праздника, его синеватый свет мертвенно озарял лицо Хироки, превращая его в маску утопленника. Он не смотрел на экран. Он смотрел сквозь него, сквозь стену, сквозь весь этот город, в ту самую точку на мокром шоссе, где его мир разлетелся на статичные помехи.
Именно в этот момент тишину пронзил звук.
Не скрежет. Не стук. Это был тонкий, вибрирующий вой, словно кто-то вёл ногтем по стеклу изнанки мира. Звук, от которого эмаль на зубах покрывалась микротрещинами. Хироки вздрогнул, вырванный из оцепенения. Звук повторился, настойчивый, молящий и одновременно требующий. Он исходил от окна.
Там, за стеклом, в снежном вихре, висело лицо.
Оно было невозможно бледным, словно вылепленным из лунного света и костяной муки. Лицо девочки, чьи глаза были двумя бездонными колодцами, в которых отражался не свет фонарей, а холод мёртвых звёзд. Она не стояла на пожарной лестнице. Её не держали тросы. Она просто висела в воздухе на высоте третьего этажа, и тяжёлые снежинки, долетая до неё, умирали, не коснувшись кожи.
Медленно, с грацией сломанной марионетки, она подняла руку и прижалась ладонью к стеклу. Пальцы — тонкие, почти прозрачные. Хироки замер, сердце превратилось в кусок льда.
Рама, запертая наглухо, начала поддаваться. Не со скрипом — с тихим, тошнотворным хрустом, будто ломались кости самого дома. Щеколда повернулась сама собой. Окно распахнулось, впуская в комнату порыв ледяного ветра и горсть снега, который тут же почернел, упав на пол.
Она скользнула внутрь. Движения её были текучими, неправильными, как у существа, лишь притворяющегося человеком. На вид — лет шестнадцать, но во взгляде таилась вечность. Короткие тёмные волосы, рваные, будто их кромсали осколком стекла. А на левой щеке — шрам. Он не был похож на иероглиф. Это было клеймо. Сложный, витиеватый узор, который пульсировал едва заметным внутренним светом, словно стигмат, выжженный на её душе.
— Закрой, — прошептала она. Голос её был эхом, доносящимся из глубины пустого зала. — Они видят тепло. Они чуют жизнь.
Хироки, парализованный, не мог сдвинуться с места. Кто она? Ангел? Демон? Порождение его сходящего с ума рассудка?
— Время свернулось в точку, — продолжила она, обернувшись к нему. Её зрачки расширились, поглощая тусклый свет комнаты. — За этой точкой — они. Ты должен уйти. Прямо сейчас. Из этого дома. Из этой жизни.
— Кто… ты? — выдавил из себя Хироки.
Вместо ответа она шагнула к нему. И прижалась к его спине.
Это было не объятие. Это было вторжение. Ледяной холод проник под кожу, в мышцы, в самые кости, вымораживая остатки тепла. Он почувствовал, как её чужая, нечеловеческая сущность просачивается в него, как яд, ищет в его душе пустоты, цепляется за них, пускает корни. Год траура превратил его в идеальный сосуд.