— Теперь смотри, — её шёпот раздался не у уха, а прямо в его сознании, как чужеродная мысль. — Смотри, кем ты стал.
Она указала тонким пальцем на старое трюмо у стены. Повинуясь невидимой силе, Хироки повернул голову.
В зеркале был не он.
Там стоял мужчина лет тридцати пяти. Лицо его было высечено из камня грубыми, жестокими ударами. Глаза — холодные, пустые, как у рыбы. А через левую бровь наискось шёл глубокий белый шрам — точная, зеркальная копия трещины, что пошла по лобовому стеклу их машины за мгновение до того, как мир распался. Девушки за его спиной в отражении не было. Он был один. Абсолютно один, как и всегда.
— Что… — он коснулся своего лица, но пальцы ощущали знакомую кожу, а не грубую щетину незнакомца из зеркала. — Что ты со мной сделала?
— Я показала тебе правду, — прозвучал её голос в его голове. — Ты умер год назад. Это — лишь один из призраков, которыми ты мог бы стать. Я спасаю не тебя. Я спасаю эту оболочку. Она мне нужна.
Снаружи нарастающий гул разорвал снежную тишину. Не рёв мотора. Другой звук. Высокочастотный, тонкий, как тот, что он слышал на шоссе. Звук, который заставлял оконные стёкла вибрировать на грани разрушения.
Хироки бросился к окну. Внизу, у моста, остановился чёрный фургон, вырезанный из сгустка ночи. Из него вышли трое. Длинные, угловатые фигуры в тёмном. В свете фонарей блеснули их лица-линзы.
— Охотники, — прошипел голос Акико в его черепе. — Мусорщики реальности. Они пришли за мной. И за аномалией, которую ты оставил, когда выжил.
Тишину разорвал не свист. Тишину разорвал сам воздух. Что-то невидимое, но невероятно быстрое пронзило пространство, оставляя за собой след из искажающегося света.
Инстинкт, животный, первобытный, заставил Хироки рухнуть на пол, дёрнув девушку за собой.
И в этот момент стена его комнаты перестала существовать.
Она не взорвалась. Она распалась. Кирпичи, обои, фотографии на стене — всё обратилось в серый цифровой шум, в вихрь пикселей и статических помех, на мгновение открыв за собой не улицу, а изнанку мира — пульсирующую геометрию из чёрного света и неправильных углов. Волна жара, пахнущего озоном и горящим кремнием, опалила его лицо.
Звук удара пришёл позже. Оглушающий, сокрушительный грохот, который выбил из него воздух и швырнул через всю комнату. Последнее, что он видел, теряя сознание, — как пламя, неестественно-фиолетовое и зелёное, пожирает его дом, его мавзолей, его прошлое.
А в самом сердце этого пламени, на долю секунды, ему показалось, что он видит улыбающееся лицо девушки из-за стекла. Улыбку мученицы, взошедшей на свой костёр.
***
Он не помнил, как они выбрались. Память выжгло фиолетовым пламенем и оглушило грохотом рушащегося мира. Сознание вернулось резкими, болезненными уколами: ледяной ветер, впивающийся в обожжённую кожу лица; вкус крови и сажи на зубах; вой сирен где-то на границе реальности, похожий на плач баньши по умершему городу.
Они бежали. Его ноги, чужие, незнакомые, несли его по заснеженным переулкам, которые превратились в лабиринт из теней и отчаяния. Снег под ногами был не белым, а синим и фиолетовым в отсветах пожара, пожиравшего его прошлое. Каждый шаг отдавался пульсирующей болью в висках. Рядом с ним бесшумно скользила она — тёмный силуэт, почти не оставляющий следов, словно призрак, влекущий его за собой в преисподнюю.
Они остановились там, где город умирал, уступая место ржавой промышленной зоне. Под брюхом гигантского железнодорожного моста, похожего на скелет доисторического левиафана. Здесь царили мрак и холод, пробирающий до костей. Вверху с оглушительным скрежетом, сотрясая замёрзшую землю, прошёл ночной поезд — безразличный червь времени, ползущий из ниоткуда в никуда.
Хироки опёрся о ледяную бетонную опору и сполз на землю. Его тело била дрожь — не от холода, а от распадающегося внутри мира. Он посмотрел на свои руки — руки незнакомца из зеркала. Затем он увидел своё отражение в луже талой воды, смешанной с мазутом. Чужое, измученное лицо со шрамом смотрело на него из чёрной воды.
— Мой дом… — прохрипел он. Это было не вопросом, а констатацией конца.
Девушка стояла в нескольких шагах, тяжело дыша. Иллюзия, скрывавшая их, мерцала. На мгновение её лицо исказилось, покрылось сетью светящихся трещин, словно фарфоровая маска, готовая разбиться.
— У тебя больше нет дома, — её голос был слаб, но резал, как осколок льда. — Как и у меня. Теперь у нас есть только дорога. Меня зовут Акико. По крайней мере, так я себя называю.