Акико медленно подняла руку и указала на старый каменный фонарь во дворе, видимый сквозь дверной проём.
— Смотри, — прошептала она.
Хироки посмотрел. И фонарь… изменился. Сначала едва заметно. Мох, покрывавший его, на мгновение стал ярче, живее. Затем камень начал плыть, словно был сделан из воска. Он вытягивался, сжимался, и вот уже на его месте стояла не древняя каменная глыба, а изящная девичья фигура из чёрного льда, протягивающая руки к луне. Иллюзия была совершенной. Он слышал, как потрескивает лёд. Он чувствовал исходящий от неё холод.
— Я… я вижу, — пробормотал он.
— Ты не просто видишь. Ты веришь, — поправила Акико. — И твоя вера заставляет ткань мира прогнуться. Но у этого есть цена.
Она опустила руку, и ледяная дева снова оплыла, обратившись в покрытый мхом камень. Акико тяжело вздохнула, и изо рта у неё пошёл не пар, а тонкая струйка чего-то тёмного, похожего на дым или пыль, которая тут же растворилась в воздухе.
— Теперь смотри на меня, — приказала она.
Хироки повернулся. И закричал бы, если бы мог.
Её лицо начало распадаться. Оно текло, менялось, проходя через сотни личин в секунду. Вот она — старуха с беззубым ртом и злыми глазами. Вот — мужчина средних лет с усталой усмешкой его отца. Вот — ребёнок, плачущий кровавыми слезами. Вот — нечто чудовищное, асимметричное, с десятком глаз и ртом, полным игл. Её личность расслаивалась, как страницы мокрой книги, показывая ему весь ужас её существования. Она была не человеком, а легионом теней, заключённых в одну хрупкую оболочку.
— Кто… ты… на самом деле? — выдавил он, отступая на шаг.
Мерцание прекратилось. Перед ним снова сидела шестнадцатилетняя девушка с клеймом на щеке. Но теперь он видел, каких нечеловеческих усилий ей стоило удерживать этот образ.
— Я не знаю, — её голос дрогнул, обнажая бездну усталости и боли. — Может быть, когда-то я была девочкой по имени Акико. Я помню… фрагменты. Запах дезинфекции. Холодный металл стола под спиной. Голоса, которые говорили не обо мне, а о «проекте» и «объекте». Они не создавали нас. Они нас нашли. Мы — дети аномалии. Той самой, что случилась на шоссе. Мы — эхо того события, которое обрело плоть.
Она поднялась и подошла к нему. В её глазах-колодцах плескалась такая мука, что Хироки невольно отвёл взгляд.
— Они ставили опыты на нас, физически и ментально. Пытались понять, как мы это делаем. Как мы заставляем мир лгать самому себе. Они вживляли себе импланты, чтобы видеть сквозь нашу ложь. — Она провела пальцем по своему клейму на щеке. — Это не шрам. Это разъём. Отголосок их инструментов. Они считают нас угрозой стабильности. Ошибкой, которую нужно исправить. И знаешь, что самое страшное?
Она замолчала, ожидая его реакции.
— Что? — прошептал Хироки.
— Может быть, они правы.
В эту ночь Хироки не спал. Он сидел у дверного проёма, глядя, как снег хоронит мёртвый храм, и думал. Он думал о своих родителях, стёртых из реальности. Были ли они лишь случайным ущербом в войне, о которой он даже не подозревал? Или та аномалия, то событие на шоссе, была как-то связана с ним? Был ли он всегда таким, как Акико, просто его дар — или проклятие — спал глубоко внутри, дожидаясь своего часа?
Он посмотрел на Акико. Она спала, свернувшись калачиком на гнилых татами, и даже во сне её тело подрагивало, словно она продолжала бороться с хаосом внутри себя. И в этот момент, глядя на это измученное, одинокое существо, он почувствовал нечто, чего не чувствовал уже целый год. Не ярость. Не ненависть.
Сострадание.
Она была не просто ключом к мести. Она была такой же жертвой, как и он. И если весь мир хотел их стереть, считая ошибкой, то они должны были доказать миру его неправоту.
Под утро, когда первые робкие лучи серого рассвета коснулись заснеженных крыш, он принял решение. Он подошёл к спящей Акико и осторожно коснулся её плеча.
Она вздрогнула и открыла глаза. В них на мгновение мелькнул первобытный страх.
— Нам нужно перестать бежать, — сказал Хироки. Голос его был твёрд и спокоен. Впервые за год он звучал как голос живого человека. — Если мы ошибка, то мы должны стать такой ошибкой, которую эта система не сможет исправить. Мы ударим первыми.
Акико смотрела на него, и в глубине её глаз-колодцев зажёгся крошечный, почти неразличимый огонёк. Может быть, это была надежда.
— Я знаю, где находится их локальный узел, — тихо сказала она. — Их мозг и память в этом регионе. Но это безумие. Это самоубийство.
— Моя прежняя жизнь закончилась год назад, — ответил Хироки, глядя на свои руки — руки незнакомца, которые теперь казались ему своими. — Всё, что происходит сейчас — это уже неважно. Мне теперь нечего бояться.