Сила Акико, ставшая его силой, оказалась не даром, а вечным распятием. Он не мог её контролировать. Она просто была. Он видел мир не как прежде. Он видел его изнанку. Он смотрел на цветущую сакуру и видел не красоту, а сложный алгоритм роста и умирания. Он смотрел на смеющихся людей и слышал не радость, а диссонирующий хор их страхов, желаний и скоротечных химических реакций в мозгу. Он был зрячим в мире слепых, и это знание было пыткой, от которой нельзя было закрыть глаза.
Каждый день для него был ритуалом. Каждое утро он заваривал две чашки чая. Одну ставил перед собой, другую — на пустой стул напротив. Каждый приём пищи он готовил на двоих. Он медленно ел свою порцию, глядя на тарелку, к которой никто не прикоснётся. Он делал это не из безумия. Он делал это потому, что был её храмом, а храм требует служб. Он кормил её память. Он согревал её тишину.
Она не была голосом. Она была молчанием между его ударами сердца. Она была привкусом пепла у любой еды. Она была холодом в его постели по ночам. Она была вторым отражением в витрине магазина, которое он видел лишь краем глаза, и которое тут же исчезало, стоило ему повернуться.
Однажды вечером, в разгар цветения сакуры, он вернулся на тот мост, что был у его старого, сгоревшего дома. От здания остались лишь руины, которые уже начали зарастать дикой травой. Он подошёл к перилам и посмотрел вниз, на тёмную воду.
Он не искал ответов. Он не ждал знака. Он просто стоял и смотрел.
Потом он медленно опустил руку и коснулся кончиками пальцев холодной, быстрой воды. И в этот момент он почувствовал её так ясно, как никогда прежде. Не как силу, не как воспоминание. А как острую, всепроникающую боль одиночества. Её одиночества, которое теперь стало его. Она была одна всю свою короткую жизнь, и в смерти она подарила ему это абсолютное, вселенское одиночество, чтобы он тоже никогда больше не был один.
Слёзы снова потекли по его щекам. Но это были уже не слёзы горя. Это были тихие, безнадёжные слёзы принятия.
Он не знал, было ли это проклятием или спасением. Он не знал, была ли её жертва победой или самым страшным поражением.
Но он знал, что это — навсегда.
Хироки убрал руку от воды и выпрямился. Он больше не был ни пустым, ни полным. Он был живым мавзолеем. Ходячей могилой девочки, которая сожгла себя, чтобы зажечь свет в его душе. И этот свет теперь будет жечь его изнутри до самого последнего вздоха.
Он повернулся и пошёл прочь от руин своего прошлого, неся её, самого тяжёлого призрака на свете, сквозь жизнь, которая теперь целиком и полностью принадлежала её памяти.
Конец