Я прошел мимо нее, не выказав ни один намек на недовольство, и только возле входа в маленькую комнатушку обернулся.
Санна была занята делом, а внизу, на границе между собравшимся складками платьем девушки и темно-коричневыми досками пола, бело-рыжий кончик ее лисьего хвоста, по-видимому, одного из трех, возбужденно дрожал и выделывал сложные петли. Хьяо все — таки оказался прав!
Через семь часов томительного ожидания, заказ был готов. На боковых поверхностях болотно — зеленого халата, с интенсивно — золотой оторочкой, аппликациями из малиновой, сизо-зеленой и палевой ткани, которые по размеру не превышали величины человеческого ногтя, были рассеяны неказистые маки.
Зато наряд моей гостьи — швеи, умело собранный из мозаики разных оттенков, хоть сейчас можно было везти, как приданное дочери императора. А мне было почти не жаль потраченных денег, сил и времени.
Седьмою печатью жадность приковала меня к себе, и, по — моему, и ее можно было перековать в бережливость. А уж она мне поможет в дальнейшей жизни с Санари.
Две зимы, отведенные властителем северных островов, для обучений, почти закончились. Все, что втолковывали в меня мои непоседливые подселенцы, разошлось по границам того, что нужно и того, что важно. Тем, что было нужно мне и семерым — стал предстоящий экзамен. Тем, что важно, была она. За это долгое время мои навыки и умения преобразили меня.
И вот, шутовской халат и личина местного дурачка, сброшены. Я стою перед ней, сидящей в одиночестве, без своего господина, у прудика с рыбками, облаченный в тугое и строгое одеяние воина, ее защитника и вассала. Тело, под плотными слоями ткани, взращенное сытными ужинами поваренка Кабаси, муштрой гордеца-глашатая Тензо, чьи громкие и гневные отповеди запомнились мне надолго, ярилось необузданной силой. Силой, которую я хотел ей показать!
А она? Она остается тем же прекрасным видением, которое я познал две зимы назад. Та же сияющая кожа, белизной оставившая далеко позади ее любимые хризантемы — символ стойкости и благородства. Пунцовые губы, очерченная лука которых круче, чем изгибы луков армии Циньских воинов. Брови, черные, как плодородные земли долин. И эти глаза, кроткие и притягательные омуты синевы. Я ожидаю, когда опущенные в смущении веки дрогнут, выпуская наружу беспредельную лазурь. Но она открывает мне другое!
Едва заметный поворот, смешок, который еще не успел родиться, невесомое касание веера: белоко с крупным красным мазком посередине и вот лукавый бес, увлеченный мной, пляшет в ее пульсирующих зрачках. Фарфоровая кожа трескается, выгорает на малиновых всполохах, рвущихся изнутри. Сходит с обезображенных черт мертвой маской: лоб, глаза, скулы, нос осыпаются пересушенной глиной. Извилистые рога взъерошивают уложенные пряди. Губы, эти манящие губы растягиваются в чудовищной улыбке — оскале кривых и острых зубов. Все еще изящные руки, минуя бесконечные ленты рукавов, призывно устремляются ко мне. А затем, опускаются к полам кимоно, бесстыдно открывая взгляду девственную святыню — тончайшую голень, хрупкую, как гарда самого деликатного музыкального инструмента. Не получив ответа на зов, девушка тяжело поднимается на ноги и окончательно разбивает на черепки свою непрочную оболочку.
Санари хохочет хрипло, натужно, словно сама того не желая! И я понимаю, что ей управляет демон. Восьмой! Еще одна неприкаянная душа, мощь которой несоизмеримо больше власти семи моих подселенцев. Этот дух впивается в меня, занимая все хорошо изученные уголки, пробирает до дрожи рыком, в котором я с трудом различаю: "Я-а-а-ви-и-л-ссся!" "Щелк, щелк, щелк!" — рушатся печати уныния и обжорства, жадности, гнева и зависти, вторя музыкальному звону монет, тех самых монет, с имперским оттиском, что попали в руки завистливых близнецов. Чуть дольше удерживаются оковы прелюбодеяния. Но и они спадают ароматным дымком, витиеватым абрисом юноши в дорогом костюме. Вихляющей походкой молодой человек шагает вслед за укатившимися в темный угол золотыми и тает, уверенный в хорошо проделанной работе. А во мне, глубоко внутри, за семью растаявшими тенями, остается она — стойкая, переливающаяся всеми цветами радуги, жемчужинка моего "Я".
Обратившаяся в демоницу, женоподобная сущность усиливает натиск. Сейчас, сейчас, ее покрывшаяся струпьями, черная от скопившейся мерзости внутри, рука коснется этого крохотного шара и раздавит его.
— Режь, режь хризантемы! Она питается их благодатью! — Хьяо и Ляо, сопроводившие меня к ее покоям и по глупости вернувшиеся после своего развоплащения, кричат в уши, почти разрывая барабанные перепонки.
Неистовое буйство цветения хризантем за ее троном, заставляет меня отвлечься. Словно околдованные, приземистые кустики, выбрасывают кисть за кистью, бутон за бутоном, раскрывая великолепие и убивая его в танце увядания. Кусты хризантем двигаются в заданном ритме калейдоскопа — занятной игрушки, привезенной для майко Мадавэ, чужеземцами. Геометрически — правильные узоры собираются и разрушаются в бешеной карусели граней и плоскостей.
— Режь! — волчий вой разрушает морок!
Я, на мгновение, вижу ее прежний облик и сердце вздрагивает, стремясь хоть на биение, на такт, приблизиться к недостижимой мечте!
— Режь! — призраком в воздухе растворяется последний приказ, но тело уже давно повинуется ему.
Легкий меч покидает ножны слишком быстро, чтобы быть замеченным. Взмах и короткое и четкое ритуальное движение рассекает все доступные вены и артерии, связующие исчадие подземных сил с жизнью.
Кровь. Яркая, алая и темная, как гранатовое вино, застит глаза; льется благодатными потоками по мраморному полу. Горько-сладкая, словно миндальный яд старших жриц Мадавэ: клана верных жен и расчетливых убийц. Пахнущая мокрым железом, солью и морем, она гулко опадает в воды озерца, перекрашивая радостно-оранжевых кои в мутный багрянец. Кровь смачивает волны тяжелого черного шелка с муаровым отливом — последнего предсмертного наряда недоступной богини.
Демон покидает ее, оставляя, как игрушку, стан безвольной девушки, у которой уже нет будущего.
Кровь! Как много крови… Я смыкаю видимые раны, но каждый раз под пальцами пробегает новая струйка. Это не остановить!
Слепленные алыми реками и слезами горя, ресницы закрывают обзор. Веки тяжелеют и уставшее от напряжения, тело уже не может отличить явь от сна. Я погружаюсь в беспамятство.
Тихий голос Санари поет, складывая страшные слова в мелодию детской колыбельной:
«Влажным блеском чёрный мрамор отражает кимоно.
Взглядом дерзким смотришь прямо, но тебе не всё равно…
Сталь по коже: руки, вены. Кровью застило глаза.
Ты смеёшься. Неизменно. Ведь с тобой играть нельзя.
Сладость губ. Сияет голень. Манит прелестью святынь.
Время вышло. Режь под корень хризантему
Клана Цинь.»4
На ее зов, на чарующую песню смерти являются двое: легкая, как цветок, синекожая Ланхаи - богиня милосердия, удачи и материнства и ее божественно мудрая служанка Ксан. Но им не дозволено забрать наши души в обитель покоя. Сгустком непроглядной тени над Санари и мной восстает Восьмой. Безобразная огненная личина, покоящаяся на кольцах отвратных шупалец с сотней маленьких, горящих злобой змеиных глазок - его истинный облик, растет. А в след за ним поднимается и ураган гула, рыка в котором уже нет слов, но все еще есть воля: "НЕ ОТДАМ!"И эта воля растворяет в себе порыв небожительниц. Кольца пламени - части его обличья, падают между мной и девушкой, сращивая наши разумы, души и тела в бесконечном цикле перерождения, где уже не будет света. Но отныне тьма, пришедшая на смену ему, не обжигает.
Скользящейся тяжестью она струится по шее и плечам, рукам, груди и животу, ногам, очерчивая новые грани и линии, словно узоры на каменных плитах.
Веки, словно испуганные бабочки, вспархивают, высветляя неясную фигуру. Удивленно моргаю.
Юноша, что в упор смотрит на меня, высок, статен и хорош собой. С ним так легко будет поиграть!
Темные опахала ресниц опускаются долу, скрывая ураганную синеву моря и вознося молитву тем, кто покинул меня во время недавнего катаклизма.
Семерым!
Вы спасли меня!
Снова…
_________________________
Канари1- на языке местных жителей – «имение».
Одарэ2 – титул, употребляемый императором в отношении военноначальника.
санго3 – термин, употребляемый императором в отношении любого дворцового комплекса, площадь которого меньше императорского дворца.
Клана Цинь.»4 – стихи автора.