Хризантемы
— Здравствуйте, чем могу помочь?
Продавщица цветочного широко улыбалась. Выглядела она так, словно только что сошла со страниц любовного романа — Тая с завистью посмотрела на ее светлые волосы, голубые глаза с идеально выведенными острыми стрелками, пухлые губы, влажные от блеска. Мама всегда говорила, что мужчины предпочитают блондинок.
— Подскажите какие-нибудь посвежее? Мне нужно, чтобы букет простоял долго.
— У нас все свежие. Пионы вот красивые, еще не распустились совсем, ранункулюсы, лизиантусы…
— Ага, а что-нибудь попроще есть?
Приторная улыбочка исчезла с лица девушки.
— Розы, гвоздики. Вот еще — оглянувшись, продавщица указала рукой на облако острых лепестков. — Всего пятьдесят рублей за штуку.
Из магазина Тая вышла с огромной охапкой белоснежных хризантем — крепких, сочных, с зеленой серединкой. Понюхала букет и довольно зажмурилась.
В их с мамой квартире цветы не водились совсем. Только неживые, пластиковые — такие мама каждый год покупала к Пасхе и отвозила на кладбище. Мерзкие желтенькие ромашки на тонкой проволоке для дедушки. Для отца — вырвиглазного цвета искусственные лилии. И почему-то всегда белые, с прозрачными капельками застывшего клея, розы — это для брата Таи.
«Придумала тоже, деньги тратить» — говорила мама в те редкие моменты, когда Тая все же приносила домой тюльпаны на 8 марта или розы на День рождения. Ворчала еще немного, а затем все же доставала из стенки стеклянную вазу. Весь красивый хрусталь оставался нетронутым — Тая не помнила, чтобы он хоть раз использовался по назначению. «Вот выйдешь замуж, будет тебе приданое».
12-й автобус, поскрипывая ржавыми боками, подполз к остановке. Тая вошла, протянула пару монет кондукторше и ушла в самый конец салона, на одно из высоких мест у окна. Людей было не много, в обеденное время желающих прокатиться в общественном транспорте надо еще поискать. Пара женщин с пакетами, школьники с рюкзаками наперевес. И двое алкашей, что вошли в автобус на следующей остановке. Как на зло, места в хвосте автобуса были и их любимыми тоже.
Мужичок с красным лицом, хитро поглядывая то на Таю, то на букет, явно пытался придумать тему для разговора. Ерзал на месте, прочищал горло, поправлял нелепую шапку-кепку из дерматина. Затем все-таки выдохнул вместе с перегаром:
— Все правильно, шикарной женщине шикарные цветы. Молодец ваш мужик.
Собутыльник соседа по сиденью хихикнул.
— Это не мне — коротко выпалила Тая, сама не зная, зачем вдруг решила ответить.
Мужичок смутился, но, видимо, захотел оправдаться и виновато спросил:
— А кому тогда букет такой огромный?
— Маме.
— Пра-а-альна, мам надо ценить. Они вон нас как любят. Я, бывало, приду домой, а она меня полотенцем мокрым — хрясь, хрясь, — так отходит! Чтоб не пил больше. Заботится!
Тая молча отвернулась к окну, давая попутчику понять, что разговор окончен. В ее семье, семьях ее друзей и коллег забота тоже была такой — кухонным вафельным полотенцем, хлещущим по спине, резким словом, брошенным невзначай. «Кто тебе кроме родной матери правду скажет!» Это чувство, безусловное и искреннее, будто не могло существовать в чистом виде, его обязательно нужно было прятать под чем-то кусачим, словно одеяло из верблюжьей шерсти.
Когда автобус подобрался к конечной, на улице уже смеркалось. Тая вышла на остановке одна, втянула морозный воздух и крепче прижала к груди букет хризантем. Ноги несли ее по знакомой тропинке, снег приятно похрустывал под подошвой кожаных сапог. Тая ускорила шаг, желая то ли согреться, то ли попадать в ритм ударов сердца, которое забилось чаще.
— Привет, мам.
Серая плита слегка поблескивала в свете закатного солнца. Букет увядших цветов покрылся инеем, консервная банка, в которой он стоял, совсем проржавела и даже оставила рыжий круг на постаменте из гранитной крошки.
Нужно принести вазу. Может, хрустальную?
Тая присела на корточки, положила букет и коснулась мерзлой земли рукой.
— Целый год прошел, представляешь?