На долю секунды — короткую, как вспышка молнии — в его глазах промелькнуло удивление.
Он не ожидал отпора. Не так скоро. Не с такой силой.
Он ожидал сломленную женщину. Испуганную. Покорную.
А получил противника.
И это ему — к её ужасу, смешанному с чем-то более сложным — понравилось.
Удивление сменилось хищным блеском. Азартом охотника, который понял, что добыча окажет сопротивление. Что охота будет интересной. Что победа будет заслуженной.
Он усмехнулся — не издевательски, а с чем-то похожим на... уважение?
— Вот как? — произнёс он медленно, смакуя слова. — Дух ещё не сломлен. Хребет ещё держит. Интересно.
Он обошёл её по кругу — медленно, оценивающе, как скульптор обходит мраморную глыбу, прикидывая, где будет первый удар резца.
— Мы ещё посмотрим, где заканчивается твоё тело и начинается твоя душа, chérie. — Французское слово прозвучало насмешливо и нежно одновременно. — Граница не такая чёткая, как тебе кажется. Тело и душа соединены тысячью нитей. Потяни за одну — и другая дёрнется. Согни одну — и другая искривится. Сломай одну...
Он не закончил фразу. Не нужно было.
Он развернулся и кивнул в сторону коридора, ведущего вглубь дома.
— Твоя комната — вторая дверь слева. Всё необходимое там есть. Одежда твоего размера, косметика, всё, что может понадобиться. Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя... обделённой.
Ирония в последнем слове была очевидна.
— Ужин в девять. Будь готова. Мы будем есть вместе. Я хочу узнать тебя лучше, Оливия Дюран. Хочу понять, что скрывается под этим безупречным фасадом. Хочу найти трещины. А я всегда нахожу трещины. Это мой талант.
С этими словами он оставил её одну посреди огромного, стерильного пространства.
Звук его шагов — удаляющихся, затихающих — отдавался эхом в пустоте. Затем дверь где-то в глубине дома закрылась. Тихо, но окончательно.
И Оливия осталась одна.
Она медленно прошла в указанную комнату. Коридор был длинным, белым, освещённым скрытыми светильниками, которые создавали иллюзию, что свет исходит из самих стен. Абстрактные картины на стенах — чёрные мазки на белом фоне, агрессивные, нервные. Ничего успокаивающего. Ничего красивого в традиционном смысле.
Вторая дверь слева.
Она толкнула её — дверь открылась беззвучно, на идеально смазанных петлях.
Спальня была огромной.
Кровать размера king-size с простынями цвета слоновой кости — высокого качества, египетский хлопок, плотность плетения, которую можно было определить на ощупь. Прикроватные тумбочки из тёмного дерева. Лампы с абажурами из матового стекла.
Панорамное окно во всю стену с видом на закатное небо над виноградниками. Сейчас, в начале вечера, свет был золотым, медовым, почти нереальным в своей красоте. Контраст с тем, что происходило внутри комнаты — внутри её — был почти жестоким.
Гардеробная.
Оливия открыла раздвижную дверь.
И замерла.
Внутри висели десятки нарядов. Платья, блузы, брюки, юбки. Всё от брендов, которые она любила: Loro Piana, Brunello Cucinelli, The Row, Max Mara. Цветовая гамма — та, что она предпочитала: нейтральные тона, бежевый, серый, чёрный, изредка тёмно-синий. Ничего яркого, ничего кричащего. Всё элегантное, дорогое, со вкусом.
Всё её размера.
Она провела рукой по ткани — кашемир, шёлк, качественная шерсть. Проверила бирки. Всё новое. Не ношенное. Куплено специально для неё.
Он изучал её. Долго. Тщательно.
Знал её стиль. Её размеры. Её предпочтения в брендах, в крое, в цветах. Это было не просто предугадывание — это было знание. Знание, которое приходит только с длительным наблюдением.
Сколько времени он следил за ней? Месяцы? Годы?
Мысль заставила кожу покрыться мурашками. Ледяными, неприятными, как прикосновение мёртвых пальцев.
Он хотел, чтобы она чувствовала себя комфортно в своей тюрьме. Хотел стереть различие между «до» и «после». Хотел, чтобы капитуляция была незаметной, постепенной, как медленное погружение в тёплую воду, из которой не замечаешь, как она становится горячее, горячее, пока не начинаешь вариться.
Нет.
Оливия закрыла дверь гардеробной. Резко. Звук был громким в тишине комнаты — маленький акт сопротивления, но единственный доступный.