Она не станет играть в эту игру. Она не наденет его одежду. Она не примет его дары. Она не станет благодарной пленницей, которая ценит позолоту своих цепей.
Она проигнорировала шёлковые платья и мягкий кашемир.
Вместо этого она прошла в ванную комнату — мрамор, хром, огромная ванна с видом на виноградники через стеклянную стену — и приняла душ. Горячий. Почти обжигающий. Пытаясь смыть ощущение его рук на своей коже, его взгляда, который оставался даже когда он отворачивался.
Она вышла, вытерлась мягким полотенцем (конечно, идеально мягким, конечно, дорогим), и надела тот же наряд, в котором приехала — элегантные бежевые брюки и шёлковую блузу цвета экрю. Они были помяты после долгой дороги, но это был её выбор. Её одежда. Её последний клочок прежней жизни.
Это была её униформа. Её броня.
И она не снимет её добровольно.
Ровно в девять — по тихому сигналу часов на прикроватной тумбочке, который прозвучал как начало раунда на ринге — она вышла из комнаты.
Он уже ждал её в столовой.
Помещение было продолжением гостиной — открытое пространство, разделённое только визуально. Длинный стол из цельного куска тёмного дерева — орех, может быть, или венге, — отполированный до зеркального блеска. Два стула друг напротив друга. Не рядом, не под углом — именно напротив, как противники на допросе.
И за панорамным окном — угасающий Прованс, погружающийся в бархатную синеву ночи. Первые звёзды уже проступали на потемневшем небе.
Он стоял у окна с бокалом красного вина в руке — тёмное стекло, благородная форма, вино цвета запёкшейся крови. Свет от скрытых светильников очерчивал его силуэт, превращал его в что-то между человеком и тенью.
Он переоделся. Простые чёрные брюки, тёмная рубашка с закатанными рукавами, расстёгнутая у ворота. Без пиджака, без галстука. Неформально. Но от этого ещё более опасным — его сила больше не была скована рамками делового костюма. Она была обнажена. Видна. Неизбежна.
— Пунктуальность — вежливость королей, — сказал он, не оборачиваясь. Голос был спокойным, почти довольным. — И, как выясняется, заложников. Садись.
Его голос был ровным, но Оливия уловила в нём нотку одобрения. Он заметил. Заметил, что она осталась в своей одежде. Понял её безмолвный протест.
И это его... позабавило? Заинтересовало? Уважение хищника к добыче, которая показала зубы?
Она села, положив руки на колени под столом — жест контроля, самообладания. Спина прямая. Подбородок высоко. Взгляд прямой.
Я не сломлена. Не ещё.
На столе уже стояли тарелки. Белый фарфор, простой, элегантный. Еда была произведением искусства — ризотто с трюфелями, украшенное тонкими лепестками пармезана, которые закручивались, как лепестки розы. Микрозелень. Капля оливкового масла, золотая на белизне фарфора.
Аромат был божественным — грибы, сливки, умами трюфелей, что-то ещё, может быть, белое вино в соусе.
Но кусок не лез в горло. Желудок был сжат в кулак. Тошнота подкатывала волнами.
Он сел напротив. Его движения были точными и экономичными — ни одного лишнего жеста, ни секунды потерянного времени. Он двигался, как фехтовальщик, как хирург, как кто-то, кто довёл владение своим телом до уровня искусства.
Он наполнил её бокал вином — тем же самым, что пил сам. Красное, густое, почти чёрное. Наливал медленно, наблюдая, как жидкость закручивается в бокале.
— Châteauneuf-du-Pape, — пояснил он, ставя бутылку на стол. Этикетка была старой, почти выцветшей. Урожай давний. Дорогой. — 1998 год. Надеюсь, ты оценишь. Я помню, ты предпочитаешь вина долины Роны. Grenache в бленде — твой фаворит, если не ошибаюсь.
Сердце Оливии пропустило удар.
Откуда он мог это знать?
Она упоминала это единожды — в малоизвестном интервью для специализированного журнала об искусстве два года назад. Маленькая статья, которую прочли, может быть, пятьсот человек. Вопрос был случайным: «Что вы предпочитаете пить на открытиях?» И она ответила, не думая: «Вина Роны, особенно с Grenache. Там есть земля, солнце, история».
Он не просто изучал её.
Он препарировал её жизнь. Читал каждое интервью. Изучал каждую публичную фотографию. Знал больше о ней, чем она сама помнила.
— Что это за спектакль? — спросила она, игнорируя вино. Её голос звучал ровнее, чем она ожидала. Холоднее. — Изысканный ужин. Дорогое вино. Разговоры о моих предпочтениях. Вы похитили меня. Угрожаете людям, которых я знаю. И теперь играете роль... чего? Гостеприимного хозяина?