— Это не спектакль, — ответил он, пробуя ризотто. Жевал медленно, оценивая. Кивнул себе одобрительно. — Это ужин. Я хочу узнать тебя лучше.
— Вы уже знаете обо мне достаточно, — отрезала она. Гнев начал прорываться сквозь холодный фасад, как лава сквозь трещину в земле. — Чтобы похитить меня. Чтобы разрушить мою жизнь. Чтобы знать, какие бренды я ношу, какое вино я пью, в какой комнате моей галереи лучший свет. Что ещё вам нужно? Мою группу крови? Моё любимое число?
Он медленно — очень медленно, с издевательской неторопливостью — донёс вилку до рта. Проглотил. Вытер губы тканевой салфеткой. И только потом посмотрел на неё.
Посмотрел так, как энтомолог смотрит на редкое, ядовитое насекомое под стеклом. С интересом. С восхищением. Без страха.
— Мне не интересны поверхностные факты о тебе, Оливия, — сказал он, откладывая вилку. — Размер одежды, предпочтения в еде, привычки — это данные. Информация. Я могу купить информацию. Я могу украсть её. Я могу получить её от людей, которые работали с тобой, от твоих друзей, от твоего бывшего мужа, который, кстати, оказался на удивление разговорчивым, когда я намекнул, что могу простить часть его долга в обмен на... подробности.
Он взял бокал, повертел его, наблюдая, как вино скользит по стенкам.
— Мне интересно другое. — Голос понизился, стал почти философским. — Твой отец был человеком, который верил только в бетон и сталь. В то, что можно измерить в тоннах и евро. Он презирал всё эфемерное. Искусство для него было инвестицией, не радостью. Красота — валютой, не ценностью. Он строил дома, но никогда не строил домов — понимаешь разницу? Дома с маленькой буквы, где живут. Где любят. Где плачут и смеются. Он строил активы.
Пауза. Он отпил вина.
— Так почему ты, его дочь, его кровь, его воспитанница, выбрала... красоту? — Вопрос прозвучал искренне заинтересованным. — Почему галерея, а не строительная империя? Почему искусство, а не деньги? Почему ты предала его философию?
Вопрос застал Оливию врасплох.
Он копал глубже, чем она думала. Он пытался понять не её действия, а её мотивацию. Не что она делает, а почему. Пытался найти код, который расшифрует всю её личность.
И самое страшное — вопрос был правильным.
Она молчала долго, глядя на нетронутую еду на своей тарелке. На идеальные завитки пармезана. На золотую каплю оливкового масла, которая ловила свет, как слеза.
— Потому что красота — это единственное, что имеет смысл в жестоком мире, — ответила она наконец, сама удивляясь своей откровенности.
Слова вырвались помимо воли, из того места, где она прятала правду даже от себя.
— Отец строил дома, в которых никто не был счастлив. Богатые дома. Дорогие дома. Пустые дома. Я работала в его офисе два года после университета — он настоял, сказал, что я должна понять семейный бизнес. И я видела чертежи. Видела проекты. И все они были одинаковыми — максимум квадратных метров, минимум души. Места, где люди существуют, но не живут.
Она подняла на него глаза.
— Искусство — это другое. Искусство не нужно для выживания. Не нужно для прибыли. Оно нужно для того, чтобы помнить, что мы люди. Что есть что-то большее, чем квартальные отчёты и процентные ставки. Красота — это доказательство, что не всё можно измерить в деньгах.
Она замолчала, понимая, что сказала слишком много. Открылась слишком сильно.
— Ответ, который отец бы счёл очередным доказательством моей слабости, — добавила она тише. — Он всегда презирал то, что нельзя было выразить в цифрах. Называл искусство «хобби для богатых бездельников». А меня — идеалисткой, которая разочаруется, как только столкнётся с реальностью.
— Мир не жесток, — возразил он, отпивая вино. — Он практичен. Жестокими его делают слабые люди, которые не могут принять его правила и начинают винить мир в собственных неудачах. Сильные же просто используют эти правила в своих интересах. Не борются с гравитацией — строят самолёты. Как ты думаешь, к кому из них отношусь я?
Это был вызов. Тест. Он хотел, чтобы она признала его силу. Признала, что он прав, а она — наивна.