— Вы относитесь к тем, кто считает, что сила даёт им право на всё, — ответила Оливия, не отводя взгляда. — Но это иллюзия. Любая сила имеет предел. Любая империя рушится. Любой тиран падает. Это тоже правило мира — вы просто пока не столкнулись с ним.
— Правда? — Он отложил вилку и подался вперёд, опираясь локтями на стол.
Расстояние между ними было метр, может, чуть больше. Но казалось, что он снова стоит вплотную, что его присутствие заполняет всё пространство, вытесняет воздух.
— А где твой предел, Оливия? — Вопрос прозвучал почти нежно. — Где та черта, за которой безупречная владелица галереи исчезнет, и появится просто женщина? Женщина, готовая на всё, чтобы выжить? Женщина, которая забудет о красоте и морали, когда выбор будет между жизнью и смертью? Между собой и другими?
Его голос понизился, стал обволакивающим, почти гипнотическим:
— Мне не терпится это выяснить. Найти эту черту. Подвести тебя к ней. Посмотреть, что ты выберешь, когда все иллюзии исчезнут.
Он говорил о её уничтожении так, словно обсуждал десерт. С предвкушением. С лёгкой улыбкой. С интересом гурмана, который собирается попробовать редкое блюдо.
Оливия почувствовала, как по телу разливается ужас — холодный, вязкий, парализующий.
Но смешанный с чем-то ещё. Чем-то тёмным, порочным, о чём она не хотела думать.
С возбуждением.
Не сексуальным — не ещё, не сейчас — а первобытным. Возбуждением человека на краю пропасти. Возбуждением жертвы, которая почувствовала, что хищник видит в ней не еду, а достойного противника.
Она была на краю пропасти, и часть её, к собственному стыду и ужасу, хотела заглянуть вниз. Хотела узнать, что там, в темноте. Хотела понять, где проходит эта черта, о которой он говорил.
Нет. Это он. Он делает это с тобой. Манипулирует. Ломает защиты.
Оливия заставила себя взять бокал. Её пальцы слегка дрожали — едва заметно, но он, конечно, заметил. Он замечал всё.
Она сделала маленький глоток.
Вино было великолепным. Сложным, многослойным — спелая вишня, кожа, табак, что-то землистое, минеральное, вкус самого Прованса, солнца и камней, вековых лоз, впитавших всю мудрость этой земли. Оно обожгло горло и прояснило мысли.
Якорь к реальности.
— Вы так и не ответили ни на один мой вопрос, — сказала она, глядя ему прямо в глаза поверх бокала. — Кто вы? У вас есть имя? Или я должна придумать его сама? «Похититель»? «Психопат»? «Человек с комплексом бога»?
Он откинулся на спинку стула, и на его лице появилась тень улыбки. Не издевательской — почти довольной, как у учителя, который понял, что ученик наконец задал правильный вопрос.
— Марк, — сказал он просто. — Марк Леблан. Хотя это имя мало что тебе скажет. Я не из тех, о ком пишут в Forbes или Figaro. Я предпочитаю тень.
Он взял свой бокал, повертел, наблюдая, как вино скользит по стенкам.
— Твой отец знал меня под другим именем. Тогда, тридцать лет назад, я был никем. Мальчишкой с улиц Марселя. Пятнадцать лет, без будущего, без перспектив. Воровал, чтобы есть. Дрался, чтобы выжить. Стандартная история для la Cité, северных районов — место, откуда не выбираются, а откуда убегают или умирают молодыми.
Его голос изменился — стал жёстче, как будто каждое слово царапало горло на выходе.
— И тогда меня подобрал он. Энцо Моретти. Мой учитель. Мой спаситель. Единственный человек, который увидел во мне не мусор, не статистику, не очередного потерянного подростка — а потенциал.
Марк сделал глоток вина. Долгий. Его взгляд был направлен куда-то в прошлое, в места, которые всё ещё причиняли боль.
— Энцо был гением, Оливия. Он построил свою финансовую империю с нуля — из ничего, из воздуха, из чистого интеллекта. Консалтинг, инвестиции, частный банкинг для людей, которые предпочитают оставаться невидимыми. Он научил меня всему. Не только стратегии, не только бизнесу. Он научил меня видеть красоту в логике. Элегантность в контроле. Поэзию в идеально выполненном плане.
Его пальцы сжались на ножке бокала — едва заметно, но Оливия видела напряжение.
— Он был для меня отцом. Настоящим отцом — не биологическим донором спермы, который исчез до моего рождения, а человеком, который научил меня быть человеком. Который показал, что я могу быть больше, чем улица хочет из меня сделать.