Пауза. Долгая. Тяжёлая.
— А твой отец уничтожил его.
Слова упали между ними, как камни в воду. Тяжёлые. Финальные.
— Методично. Хладнокровно. Используя закон как оружие — самое подлое оружие, потому что оно притворяется справедливостью. — Марк поставил бокал так резко, что вино плеснулось. — У Энцо и Жака была сделка. Партнёрство. Проект застройки на юге, миллиарды евро, десятилетия работы. Контракты были подписаны. Обязательства приняты. А потом твой отец просто... изменил условия. Переписал документы. Использовал юридические лазейки, коррумпированных судей, связи в правительстве. Сделал так, что Энцо выглядел мошенником, а сам — жертвой.
Его голос стал тише, но от этого ещё опаснее:
— И Энцо, сломленный, разорённый, униженный, умер через год. В нищете. В одиночестве. В маленькой квартире в Марселе, где пахло плесенью и поражением. Великий ум, который создал империю, закончил жизнь, питаясь хлебом и дешёвым сыром, потому что у него не осталось ничего.
Марк посмотрел на неё, и в его глазах была тьма — не метафорическая, а реальная, как будто что-то внутри поглощало свет.
— И перед смертью он сказал мне: «Никогда не доверяй партнёрам, Марк. И никогда не позволяй женщине стать твоей слабостью. Из-за них короли теряют всё». Он говорил о себе. О своих ошибках. О своей жене, которая ушла, когда деньги закончились. О людях, которых он считал друзьями и которые отвернулись, когда фортуна изменилась.
Марк встал. Подошёл к окну. Стоял спиной к ней, силуэт против ночного неба.
— Я обещал ему, что я не повторю его ошибок. Что буду сильным. Что отомщу. — Голос был ровным, но под ровностью чувствовалась сталь. — Я строил эту месть двадцать лет. Медленно. Терпеливо. Как строят соборы — камень за камнем, год за годом. Я ждал. Учился. Богател. Становился тем, кто может бросить вызов человеку уровня Жака Дюрана.
Он повернулся.
— И когда я был готов, когда план был идеален, когда каждая деталь была на месте... твой отец умер. — Усмешка без веселья. — Инфаркт. Быстрая смерть. Милосердная смерть, которую он не заслужил. Он ушёл, даже не зная, что кто-то идёт за ним. Не испытав страха. Не поняв, что такое — терять всё, что построил.
Марк вернулся к столу. Сел. Посмотрел на неё с такой интенсивностью, что Оливия почувствовала, как воздух сгущается.
— И тогда я понял. Понял, что такое настоящая, поэтическая справедливость. — Он наклонился вперёд. — Я не могу отомстить мёртвому. Но я могу отомстить его наследию. Его империя была продана. Его дома — снесены или перестроены. Его бизнес — растворился в других компаниях. Не осталось ничего. Ничего, кроме одной вещи.
Пауза.
— Тебя.
Слово прозвучало как приговор.
— Его идеальной дочери. Его гордости. Его доказательства, что Жак Дюран может создавать не только деньги, но и красоту. Ты — его шедевр. Единственное, что он любил больше своей империи.
Марк откинулся на спинку стула.
— И я решил: я возьму его шедевр. Я разберу его. Пойму, как он сделан. Найду трещины. Докажу старику Энцо — где бы он ни был сейчас — что его ошибка была не в том, что он доверился. А в том, что он доверился не тому. Что королева не обязана быть слабостью. Она может быть силой. Оружием. Совершенным инструментом.
Он посмотрел на неё с тем странным выражением, которое было смесью одержимости, восхищения и чего-то похожего на нежность хирурга к телу на операционном столе.
— Я превращу тебя в то, чем ты должна была быть с самого начала. Не галеристкой, играющей в красоту. А силой. Я уберу все эти иллюзии о морали, справедливости, доброте — всю ту позолоту, которой тебя покрыли воспитание и образование. И мы увидим, что останется под ней. Увидим, есть ли там металл. Или только пустота.
Тишина повисла между ними, тяжёлая как свинец.
Оливия смотрела на этого человека — Марка Леблана, который только что выложил перед ней всю карту своей мести, своей одержимости, своей покалеченной души — и пыталась понять, что она чувствует.
Жалость? Нет.
Страх? Да, но не только.
Что-то ещё. Что-то тёмное и запретное, о чём она не хотела думать.
Понимание.
Она поняла его. Поняла боль, которая превратилась в ненависть, которая превратилась в план, который стал смыслом жизни. Поняла, как человек может потратить двадцать лет на месть и считать это справедливым.