И самое страшное — часть её согласилась с ним.
Её отец был чудовищем. Жестоким, безжалостным строителем империи, который не считался с людьми. Она сама страдала от него — от его презрения к её выбору, от его попыток сломать её, сделать копией себя.
Но это не оправдывало то, что Марк делал с ней. Она не была ответственна за грехи отца.
— Вы ошибаетесь, — сказала она наконец, и голос её был удивительно твёрдым. — Я не наследие моего отца. Я — его отрицание. Всё, что я построила, было против него. Против его философии. Против его мира. Я не его продолжение. Я — его опровержение.
— Ты так думаешь, — ответил Марк мягко. — Но я вижу другое. Я вижу, как ты управляешь людьми — твои сотрудники боятся тебя, даже если любят. Как ты ведёшь переговоры — жёсткая, непреклонная, идёшь на сделку только когда выигрываешь больше другой стороны. Как ты выбираешь искусство — не по красоте, а по потенциальной ценности, по тому, как оно будет расти в цене.
Он улыбнулся.
— Ты его дочь, Оливия. В каждом жесте. В каждом решении. Ты просто прячешь это за разговорами о красоте и смысле. Но под маской — тот же холодный расчёт, что и у него. То же желание контролировать. То же презрение к слабости.
— Нет, — она встала резко, стул скрипнул по мрамору. — Вы не знаете меня. Вы изучали данные. Факты. Поступки. Но вы не знаете, что я чувствую. Почему я делаю выбор. Что происходит внутри.
Марк тоже встал. Медленно. Неторопливо.
— Тогда покажи мне, — сказал он тихо. — Докажи, что ты не его копия. Докажи, что под этим безупречным фасадом есть что-то настоящее. Живое. Человеческое.
Он обошёл стол. Подошёл к ней. Остановился в шаге.
— Время покажет. У нас впереди много времени, Оливия. Недели. Месяцы. Возможно, годы. Я никуда не спешу. Я буду снимать слои, один за другим, как археолог снимает слои земли, ища сокровище. Или пустоту.
Он поднял руку, и Оливия невольно отшатнулась, но он не прикоснулся к ней. Просто убрал выбившуюся прядь волос со своего лба — жест усталости, почти человеческий.
— Иди. Отдохни. Завтра начнётся твоё... образование. Спокойной ночи, Оливия.
Это было отпущением. Разрешением уйти.
Оливия развернулась и быстро — не бегом, но почти — вышла из столовой. Её шаги отдавались эхом в пустых коридорах. Она дошла до своей комнаты, закрыла дверь.
И только тогда, прислонившись спиной к двери, она позволила себе выдохнуть.
Руки дрожали. Ноги подкашивались. Адреналин, который держал её всё это время, начал отступать, оставляя после себя выжженную пустоту.
Она медленно сползла на пол, обхватила колени руками.
И только сейчас поняла полностью, во что попала.
Это была не просто месть. Не просто похищение. Не просто психопатия богатого садиста.
Это был эксперимент. Она была лабораторной крысой. Объектом изучения. Диссертацией на тему: «Может ли дочь чудовища не стать чудовищем?»
И самое страшное — она не знала ответа на этот вопрос.
Она смотрела на свои руки — те же руки, что подписывали контракты, увольняли сотрудников, торговались о цене искусства, как её отец торговался о цене человеческих жизней.
Он прав? Я — его копия? Я просто прячу это за красивыми словами?
Вопрос повис в пустоте комнаты, без ответа.
Она не знала, сколько просидела на полу. Минуты? Часы?
Наконец она встала, умыла лицо холодной водой в ванной. Посмотрела на своё отражение в зеркале.
Женщина в зеркале выглядела испуганной. Растерянной. Сломленной.
Нет. Не сломленной. Ещё нет.
Оливия выпрямилась. Расправила плечи. Подняла подбородок.
Он хочет видеть, что внутри неё? Хочет найти трещины?
Пусть ищет.
Но она не даст ему удовольствия легкой победы. Она будет бороться. За каждый сантиметр своей души. За каждый осколок своей личности.
Она не знала, кто победит в этой войне. Но она знала одно: она не сдастся без боя.
Оливия легла в кровать — простыни были мягкими, дорогими, пахли лавандой — и закрыла глаза.
Сон не шёл долго.