А когда пришёл, он принёс кошмары.
Кошмары о хромированных клетках. О зелёных глазах, которые видят насквозь. О голосе, который шептал: Покажи мне, кто ты на самом деле.
Глава 4. Первые трещины
Оливия проснулась от того, что в комнате было слишком тихо.
Не та приятная тишина утра, когда мир ещё спит и можно насладиться покоем перед началом дня. А мёртвая, давящая тишина, которая бывает в звукоизолированных помещениях, в бункерах, в местах, отрезанных от жизни.
Она открыла глаза. Потолок был белым, идеально белым, без единого пятна, без трещин, без следов времени. Как чистый лист бумаги. Как операционная. Как пустота.
На секунду она не могла вспомнить, где находится.
Потом память обрушилась лавиной.
Галерея. Легран. Чёрная машина. Марк Леблан. Вилла. Правила. Ужин. Его история о Энцо. Его слова: Ты — его копия.
Оливия села в кровати. Простыни были измяты, влажные от пота — значит, кошмары были не только в начале ночи, но продолжались до утра. Она не помнила их в деталях, только обрывки: хромированная поверхность, отражающая тысячу искажённых лиц. Голос отца, говорящий: Я же говорил, что ты слабая. Зелёные глаза, которые видели насквозь.
Она посмотрела на окно. За стеклом был яркий, безжалостный солнечный свет — судя по углу падения, около девяти утра. Она проспала дольше обычного. Обычно она просыпалась в шесть, шла на пробежку, потом душ, кофе, галерея к восьми.
Обычно.
Слово из другой жизни. Из жизни, которой больше не существовало.
На прикроватной тумбочке лежала записка. Плотная кремовая бумага, каллиграфический почерк чёрными чернилами:
«Завтрак на террасе. Когда будешь готова. Не торопись. — М.»
Короткое. Вежливое. С оттенком заботы, который был хуже любой грубости, потому что создавал иллюзию нормальности. Как будто она была гостьей, а не пленницей.
Оливия смяла записку в кулаке. Импульсивный жест ярости. Бессмысленный, детский, но это было её действие, её выбор.
Маленький акт сопротивления.
Она встала, прошла в ванную. Огромное зеркало во всю стену отразило её в утреннем свете.
Женщина в зеркале выглядела... плохо.
Круги под глазами — тёмные, фиолетовые, которых не скроешь консилером. Волосы растрепаны, запутаны — она забыла расчесать их перед сном. Губы сухие, потрескавшиеся. Кожа бледная, с нездоровым серым оттенком.
Она выглядела как человек, который провёл ночь в аду.
Что ты делаешь? — спросило отражение беззвучно. — Ты собираешься сдаться? Развалиться? Дать ему увидеть, как ты ломаешься?
Нет.
Оливия включила душ. Вода была горячей, почти обжигающей — так, как она любила. Она встала под струи, закрыла глаза, позволила воде смыть пот, страх, усталость.
Ритуал очищения.
Она вымыла волосы — шампунь пах жасмином, дорогой, натуральный. Конечно, он позаботился о каждой детали. Нанесла кондиционер, расчесала волосы пальцами, распутывая узлы. Каждое движение было медитацией, возвращением контроля над собственным телом.
Это моё тело. Он может контролировать, где оно находится. Но не то, что я с ним делаю.
Она вышла из душа, вытерлась. Нашла в шкафчике косметику — всё той марки, которую она использовала. La Mer, Augustinus Bader, Tom Ford. Полный арсенал.
Оливия нанесла увлажняющий крем, сыворотку, крем для глаз. Каждое прикосновение к лицу было актом самоуважения. Затем тональный крем — лёгкий, но достаточный, чтобы скрыть следы бессонной ночи. Консилер под глаза. Тушь — одна полоска, естественная. Nude помада.
Она смотрела, как лицо в зеркале трансформируется. Из измученного — в контролируемое. Из сломленного — в собранное.
Маска. Ты надеваешь маску. Как всегда. Как учил отец.
Голос в голове звучал подозрительно похоже на голос Марка.
Заткнись, — ответила она внутреннему голосу.
Затем волосы. Она высушила их феном, уложила в гладкий низкий пучок — её обычная причёска для работы. Строгая. Элегантная. Подчёркивающая линию шеи и скул.
Броня была готова.
Она вышла из ванной и снова открыла гардеробную. Посмотрела на ряды одежды, которую он выбрал для неё.